Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

ну а мы как-нибудь в тени, будем герою подсказывать. Это будет главная ошибка — герой очень быстро поймет, что ему проще с охранниками и тренерами по теннису. Сахаров до этого не доживет — потому и «учитель», — а остальным, и Попову, и Старовойтовой, и Афанасьеву предстоит бесславная опала, забвение, позор. Только при Путине их на контрасте начнут вспоминать заново — да, мол, были люди, — хотя люди, какими бы великолепными они ни были в 89-м, уже в 92-м были обречены на моральное банкротство. Советский Гавел заканчивается там, где начинается Гайдар. Профессор Попов первым начнет разгонять демонстрации в Москве. Профессора Старовойтову расстреляют в бандитском Петербурге с сумкой предвыборного кэша. Профессор Афанасьев уступит свое ректорство в РГГУ профессору Невзлину. Неприлично рассуждать, кем был бы Сахаров, доживи он до девяностых, но, с другой стороны, они ведь все и были коллективным Сахаровым, интеллигенты-межрегионалы, сосватавшие Россию Ельцину, и едва ли его судьба в постсоветской России принципиально отличалась бы от судеб всех остальных. Хотя чего гадать.

Новые Сахаровы действительно, скорее всего, работают сейчас в «Иннопрактике» или преподают в центре «Сириус» — все понимают про Путина, зная при этом, что он без них пропадет, и поэтому им можно практически все. О советской технической интеллигенции в начале шестидесятых восторженно писал в дневнике Корней Чуковский — мол, именно потому, что зависимая от них советская власть не может позволить себе давить их, как она давит гуманитариев, они и стали нашими новыми гуманитариями. Физики — не только над синхрофазотроном корпят, но и читают «Новый мир», играют в КВН, слушают радиоголоса, сочиняют бардовские песни и фантастические романы. Занимают, грубо говоря, чужое место.

И это, наверное, был главный дефект позднесоветского общества. Ученый-технарь, подменяющий гуманитария, мало чем отличается от ленинской кухарки. На том месте, где у любого народа даже сквозь асфальт диктатуры или оккупации прорастала национальная интеллигенция, в Советском Союзе вместо нее из чекистских теплиц (Сахаров начинал вместе с Берией) прорастали сверхкоммунисты, чьи разногласия с советской номенклатурой, в общем, не выходили за пределы спора о средствах — просто технократ лучше партократа знает, как построить новое общество и нового человека, больших ценностных противоречий там скорее не было. Советский режим был бесспорным злом, но попробуйте назвать добром Андрея Сахарова — как фальшиво это прозвучит.

Первую годовщину его смерти в 1990 году погромный ультраконсервативный журнал «Молодая гвардия» отметит статьей «Разгул сахаровщины», занудно доказывающей, что Сахаров не был ангелом, потому что поддерживал Пиночета, израильскую военщину и армянских террористов в московском метро. На самом деле и в Пиночете особого криминала нет — у нас о нем до сих пор, пусть и реже, чем в девяностые, отзываются как об эффективном реформаторе. В действительности сахаровщиной правильнее назвать производную от советского проекта, когда избыточные идеологические или социальные обязательства списываются, а остается утопия, основанная на эффективности — не менее антинародная и не менее антинациональная, чем сам большевизм. Антисоветский лагерь в семидесятые и восьмидесятые был расколот, как всем казалось, на новых западников и славянофилов — у одних был Сахаров, у других был Солженицын. Перестроечный и постсоветский опыт доказывает, что это разделение шло по совсем другим линиям, и те, у кого не стояло село без праведника, проиграли тем, кто размышлял о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе. Мечту о конвергенции, когда советский режим отказывается от самых одиозных своих черт и перенимает самые полезные западные свойства, в итоге реализовал известный нам подполковник единственной, по Сахарову, некоррумпированной и профессиональной советской организации. Пусть он сегодня сходит на Востряковское и назовет его учителем.

Николай Рубцов

В пять часов утра 19 января 1971 года дежурный по вологодской городской прокуратуре 21-летний старший следователь Вячеслав Меркурьев в присутствии понятых Гончарова и Бекбулатова вошел в незапертую квартиру 66 дома номер 3 по улице Яшина в Вологде. В прокуратуру позвонили из отделения милиции на Советском проспекте, куда пришла 32-летняя Людмила Грановская (в мемуарах и тематической литературе ее чаще называют по фамилии Дербина), сообщившая, что несколькими часами ранее она собственными руками задушила своего сожителя, 35-летнего Николая Рубцова, члена Союза писателей СССР и Литфонда. В квартире, где произошло убийство, следователь Меркурьев обнаружил беспорядок — перевернутый стол, разбитую банку с солеными помидорами, разбитую икону, разбитую пластинку Александра Вертинского, а на полу — тело мертвого мужчины. «Труп спиной обращен вверх. На трупе надета рубашка кирпичного цвета, темные брюки. Под головой трупа находится белого цвета пододеяльник, грязный. На горле трупа имеются множественные царапины». Дальше в протоколе — осмотр комнаты, 18 пустых бутылок от красного вина, из которых пахнет вином, то есть выпито все буквально накануне, покойный, очевидно, злоупотреблял алкоголем, да и сам рассказ Грановской при первом допросе — пили, подрались, «пьяный бросил кастрюлю с ухой мне в голову», — позволяет делать вывод о принадлежности убитого, как и убийцы, к низовым общественным слоям, и спорить с таким выводом трудно, пара жила бедно, мрачно и скандально. Но при этом — отдельная однокомнатная квартира в новой пятиэтажке, членские билеты престижных организаций в кармане пиджака и даже, как потом выяснит следователь, пять прижизненных поэтических сборников, три из которых выпущены московскими издательствами.

На самом деле прижизненных сборников было шесть, и первый назывался «Волны и скалы», его Рубцов принес при поступлении в Литинститут, и типографски отпечатанная собственная книга неизвестного в Москве ленинградского издательства «Бэ-Тэ» поможет молодому поэту поступить в вуз, а уже в посмертных биографиях в книгах конца семидесятых осторожные биографы будут писать, что некий поклонник, знавший Рубцова по вечерам творческой молодежи в каких-то рабочих клубах, устроил такую мистификацию — на добытом где-то списанном типографском станке напечатал в единственном экземпляре первую книгу Рубцова, а наивная приемная комиссия поверила, что книга настоящая.

Приемная комиссия, наверное, и в самом деле была наивная, но «Волны и скалы» были не милой мистификацией, а вполне подсудным по тем временам самиздатом. БэТэ, Борис Тайгин — легендарная личность, еще при Сталине отсидевший за нелегальное производство грампластинок крупнейший подпольный издатель Советского союза, человек, действительно владевший типографской машиной и действительно обожавший поэзию и зарабатывавший на ней. В начале шестидесятых он приличными тиражами выпускал и продавал и полузапрещенных будущих классиков, и эмигрантов, и молодежь, в том числе первый (тот же 1962 год, тираж два экземпляра) сборник Иосифа Бродского, включавший хрестоматийных ныне «Пилигримов», «Рождественский романс» и, между прочим, вот это:

Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам,

вдоль березовых рощ, отбежавших во тьме, к треугольным домам,

вдоль оврагов пустых, по замерзшей траве, по песчаному дну,

освещенный луной, и ее замечая одну.

И еще вот это:

Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,

над серебряными деревьями звенящие, звенящие голоса,

в сумеречном воздухе пропадающие, затихающие постепенно,

в сумеречном воздухе исчезающие небеса?

Тайгин печатал это, а потом садился переплетать Рубцова:

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,

Неведомый сын удивительных вольных племен,

Как прежде скакали на голос удачи капризный,

Я буду скакать по следам миновавших времен.

И дети в роще у Рубцова тоже пели:

Как просто в прекрасную глушь листопада

Уводит меня полевая ограда,

И детское пенье в багряном лесу.

Возможно, впрочем, что самиздатчик