и страданий / Лет шестьдесят, — а потом смерть бы послала судьба!» У Архилоха, жреца с островов Тасос, впервые появляется мотив, который будет развиваться в последующие века: отвергнутый влюбленный[54] предсказывает своей жестокой возлюбленной грядущую немощь: «Нежною кожею ты не цветешь уже: вся она в морщинах. / И злая старость борозды проводит». Феогнид из Мегары восклицает: «Увы мне, о юность, о губительная старость — / Эта подошла, та собирается в путь». Как и Мимнерм, Анакреонт, также родом из Ионии, в VI веке воспевал любовь, наслаждение, вино, женщин; старость для него — утрата всего, что делало жизнь сладостной. Он с болью описывает отражение в зеркале: увядшие волосы, поседевшие виски, шатающиеся зубы — и скорбит о близкой смерти. Оптимизм Пиндара выглядит гораздо более академичным. Всю жизнь он был приспособленцем. Фиванец, во время битвы при Саламине он призывал к сотрудничеству с врагом; позже воспевал освобождение родины. Богатый, знаменитый, он имел о себе высокое мнение и предпочитал вызывать зависть, а не жалость. Он заявлял, что старость для него — источник спокойных радостей, и благодарил богов за славу и богатство.
Как мы уже видели, поэтическое восприятие старости как индивидуального жизненного приключения противоположно взгляду, который рассматривает ее как социальную категорию. Солон отвергает мрачное представление о старости, высказанное Мимнермом. Он возражает, что жить до 80 лет — желательно: «Я не перестаю учиться, продвигаясь в своей старости». Их системы ценностей были совершенно разными. Чувственные удовольствия значили для Солона немного. Его интерес был политическим. Он стремился выступить арбитром между эвпатридами и тетами, в действительности же он отдал предпочтение аристократии. Подобно всем консерваторам, он хотел опереться на старшее поколение и предоставить ему значительную роль в устройстве полиса.
У привилегированных классов положение стариков связано с системой собственности. Когда собственность более не зависит от физической силы и надежно закреплена законом и институциями, личность ее владельца оказывается вторичной и теряет свою значимость; человек отчуждается в своей собственности, и почитают его именно через нее. Его индивидуальные способности больше не имеют значения — важны его права. А поскольку богатство обычно возрастает с годами, верх социальной лестницы начинают занимать не молодые, а пожилые люди. Так обстояло дело в греческих полисах, когда те обзавелись устойчивыми институтами. У эвпатридов интересы собственности и старости совпадали.
Известно, что в Спарте старость уважали. Военная каста — так называемые равные (хотя между ними существовали значительные различия в достатке) — содержалась за счет многочисленного населения, лишенного гражданских прав, — илотов и периэков. Это был огромный военный лагерь, где мужчины до 60 лет вели казарменную жизнь; и мужчины, и женщины подчинялись суровой дисциплине. Освобожденные от военной службы, мужчины старше 60 как бы имели предназначение поддерживать тот порядок, которому сами подчинялись; вся каста эксплуататоров была заинтересована в сохранении статус-кво, в особенности крупнейшие землевладельцы. Неудивительно, что в этом олигархическом, репрессивном и закоснелом обществе власть в значительной степени передавалась тем гражданам, которые были одновременно и наиболее старыми, и наиболее богатыми; как раз из их числа избирались 28 членов герусии. Они являлись по приглашению эфоров — пятерых более молодых магистратов, — которые тем самым осуществляли над ними определенный контроль; во всяком случае, власть оставалась в руках геронтов. Пожилые граждане, ответственные за воспитание молодежи, внушали ей уважение к старости.
В Афинах законы Солона передавали всю полноту власти пожилым людям: ареопаг, ведавший делами государства, состоял из бывших архонтов. Пока режим оставался аристократическим и консервативным, старшее поколение сохраняло свои прерогативы. Оно лишилось их с установлением Клисфеном демократии. Однако старики попытались отстоять свои позиции: у Фукидида и Исократа можно найти отголоски поколенческого конфликта. И всё же пожилые люди не были лишены всех полномочий. Если ребенка обвиняли в дурном обращении с родителями — в отказе ухаживать за ними или, например, в нанесении им побоев, — дело рассматривали судьи не моложе 60 лет. Того же возраста должны были быть и экзегеты — знатоки, толковавшие законы. Старикам обоих полов порой приписывались сверхъестественные способности. Порой они являлись во снах, открывали некие истины или давали полезные советы. Иногда их просили растолковать пророчества или сны. Тем не менее авторитет их был невелик, и в частной жизни особого почтения им не оказывали. Так, Ксенофонт с горечью восклицает: «Когда же афиняне, подобно лакедемонянам, сподобятся уважать старших — ведь они начинают с презрения к собственным отцам!» В трактате «О старости» Цицерон описывает характерный эпизод: на общественные игры в Афинах опоздал старик. Его сограждане не уступили ему места, а послы из Спарты встали и усадили его рядом с собой. Толпа приветствовала их поступок аплодисментами. Один из спартиатов сказал: «Похоже, афиняне знают, как следует поступать, но не хотят этого делать». Такое отношение действительно вызывает недоумение. Что нам об этом говорит литература?
Трагедия не отражает нравы с достоверностью; в силу эстетических причин все ее персонажи обладают сверхчеловеческим измерением, и старикам она приписывает благородство и величие. Но их горе звучит искреннее, чем те торжественные похвалы, которыми их принято осыпать.
Старики, мы в далекий поход не пошли,
Нас оставили дома: обуза в бою
Одряхлевшее тело. Как дети слабы,
Мы бредем, опираясь на посох.
Мы младенцам бессильным подобны. У тех
Не успел еще сок забродить молодой,
Не успел еще в сердце вселиться Аpec,
Не успели окрепнуть суставы.
А на ветхих дубах облетела листва,
И, как призрак трехногий, слабей, чем дитя,
Ковыляет старик по дороге{11}, —
говорит предводитель хора в «Агамемноне» Эсхила. В «Персах» старики с тревогой говорят о своих седых бородах.
«Когда человек стар, — пишет Софокл, — ум угасает, дела становятся бесплодными, а заботы — тщетными». Тем не менее он прекрасно показал, какое величие может сопровождать этот распад. В возрасте 89 лет в пьесе «Эдип в Колоне» он изображает Эдипа — нищего, слепого скитальца на исходе жизни.
О сжальтесь же! Не тот уж я, что был…
…неспособен стал я
И краткий путь без помощи пройти{12}.
Он по-прежнему полон страстей, гнева, ненависти к сыновьям и теплой нежности к дочерям.
Теперь и смерти жало
Не страшно мне, когда все вместе мы.
И всё же в мирском измерении он лишь тень себя прежнего. Но он не знает, что стал священной фигурой: таковым видит его публика с первого появления на сцене; в контрасте между внешней дряхлостью Эдипа и сакральным значением, дарованным ему богами, и заключена красота этой трагедии. Земля, приютившая его, обретает через него благословение богов: он — спаситель, умирающий в апофеозе. Здесь раскрывается амбивалентное значение старости:
