всё еще способен на плотские утехи, или же в том, что он более на них не способен? В первом случае он представлен соперником, притом опасным, ввиду его власти и богатства; более того, наносит рану самолюбию взрослого мужчины, а мужское самолюбие почти всегда составляет важную часть любви, даже продажной; плотская любовь вне молодости и силы низводится до чисто животной функции; женщина, соглашаясь на эти утехи, обесценивает объятия своих молодых партнеров. Но особое возмущение мужчин вызывает похотливый старик-импотент: он, точно призрак, преследует даже уверенных в себе. Психоаналитики считают, что комплекс кастрата никогда не устраняется полностью; вид старого импотента вновь являет взрослому мужчине угрозу, которая в детстве пугала его до глубины души. Иначе говоря, мужчина никогда не избавляется от тревоги по поводу собственной силы; он ненавидит саму мысль о том, что однажды сохранит желания, не будучи более в состоянии их удовлетворить. Он ненавидит в старике свою будущую участь и отрицает ее смехом; гротескный персонаж, появляющийся на сцене, становится для него удобной проекцией, и он легко убеждает себя в том, что никогда не будет на него похож.
Пожилые женщины появляются у Аристофана редко, и он изображает их поверхностно; среди них несколько сводниц, и в комедии «Женщины в народном собрании» три старухи, соперничающие за внимание прекрасного юноши.
Менандр, который спустя 100 лет сменил Аристофана в сердцах зрителей, также не отличается благожелательностью по отношению к старости. Он считает, что до нее лучше и вовсе не доживать.
«Тот, кто задерживается на этом свете слишком долго, умирает с отвращением; его старость — мука, он влачит жалкое существование. Он мечется туда-сюда, наживает себе врагов, против него строят козни. Он не ушел вовремя и потому не удостоился красивой смерти»[57].
Старик, претендующий на половую жизнь, вызывает в нем жалость: «Нет несчастнее существа, чем влюбленный старик, — разве что другой старик, тоже охваченный любовью. Тот, кто пытается насладиться тем, что уже покидает его (а уходит это по вине времени), разве не несчастен?»
У Менандра — и этот мотив тоже станет устойчивым — старость предстает как враждебная человеку внешняя сила: «Старость, ты враг рода людского! Ты разрушаешь красоту тел, обращаешь стройность членов в неповоротливость, а быстроту — в медлительность».
«Долгая жизнь — тяжкое бремя. О гнетущая старость! В тебе нет ничего доброго для смертных, только страдания и муки ты приносишь. И всё же мы все стремимся к тебе, все жаждем тебя достичь».
В сохранившихся до нашего времени комедиях Менандра — как в оригинальных фрагментах, так и в переработке Теренция — присутствует множество персонажей-стариков. В «Самиянке» автор поднимает проблему конфликта поколений. «Положительный герой» — это Демея, добрый, великодушный старик, который любит своего сына и с огорчением наблюдает, как рушатся его иллюзии. Тем не менее он сохраняет спокойствие перед лицом невзгод. Никерат, напротив, один из предшественников целой галереи жестоких, скупых, грубых стариков. Подобная пара пожилых персонажей появляется и в «Самоистязателе», пьесе, переработанной и развитой Теренцием. В «Остриженной» старик Патэк напоминает Демея; это добрый, сдержанный и чуткий мудрец. В то же время в «Одержимой» появляется мрачный старик Кратон, а в «Третейском суде» — скупой, ворчливый и отвратительный старик Смикрин. Менандр продвинул гораздо дальше, чем Аристофан, образ смешного и невыносимого старика. Впоследствии этот образ будет широко распространен. Однако взгляд Менандра был нюансированным; он полагал, что старение может сопровождаться и мудростью, и добротой.
Платон и Аристотель размышляли о старости и пришли к противоположным выводам. Представление Платона о старости тесно связано с его политическими убеждениями. Когда он писал «Государство», опыт уже отвратил его от олигархии и тирании и он резко критиковал людей, политические нравы и общественный дух афинской демократии: он считал ее склонной к анархии и упрекал за эгалитаризм. Ее приверженцы, по его мнению, недостаточно уважали компетентность. Он высоко ценил тимократию Спарты, но сожалел, что там выбирают в магистраты не самых мудрых, а тех, кого закалила война. Идеальный город-государство, по Платону, — тот, который обеспечивает человеку счастье; но счастье — это добродетель, а добродетель проистекает из знания истины. Следовательно, управлять должны лишь те, кто вышел из пещеры, те, кто созерцал идеи. На это они будут способны лишь после долгого воспитания, начинающегося в юности и дающего плоды к 50 годам. С этого возраста философ овладевает истиной и становится стражем города. Таким образом, желаемое Платоном «властвование компетентных» по сути представляет собой геронтократию. Его философия позволяла ему не придавать значения физическому упадку индивида. Ведь истина человека, по Платону, заключена в его бессмертной душе, родственной идеям; тело — всего-навсего видимость. Вначале Платон видел в теле только помеху для души; позднее он считал, что душа может использовать тело в своих целях, но не нуждается в нем. Старческая немощь ее не затрагивает; напротив, по мере ослабления плотских желаний и телесной силы душа обретает большую свободу. Платон, когда еще молодым работал над «Государством», вложил в уста Кефала похвалу старости: «…насколько во мне угасли всякие удовольствия, связанные с телом, настолько же возросла потребность в беседах и удовольствии от них»{15}. А Сократ добавляет, что у стариков можно многому научиться. Правда, замечает Кефал, когда они собираются вместе, большинство из них сожалеет об утрате вожделенных удовольствий юности и жалуется на пренебрежение со стороны близких. Но он вспоминает, что Софокл, говоря о любви, сказал: «…Я с величайшей радостью ушел от этого, как уходят от яростного и лютого повелителя». Кефал одобряет его слова: «Ведь в старости возникает полнейший покой и освобождение ото всех этих вещей…» Выраженная здесь спиритуалистическая мысль прямо противоречит взгляду авторов, писавших сатиру, на похотливость пожилых людей: половое влечение исчезает с утратой сексуальной энергии; эта гармония позволяет старику достичь той душевной безмятежности, которая недоступна людям, всё еще порабощенным инстинктами. Несмотря на бесчисленные опровержения, благодаря своему утешительному характеру эта идея дожила до наших дней: она позволяет отстраниться от пугающего и отталкивающего образа старика, снедаемого похотью.
Утвердив ценность старости, Платон заключает: «Ясно, что начальствовать должны те, кто постарше, а быть под началом те, кто помоложе». Однако к самому возрасту он добавляет критерий личной добродетели. В «Государстве» надзорные органы, контролирующие всех магистратов, представлены людьми от 50 до 75 лет; номофилаки, играющие очень важную роль, — людьми от 50 до 70 лет. Люди старше 60 более не поют и не пьют на пирах. Но председательствуют на этих застольях именно они; они же следят за порядком и направляют обсуждение на нравственные темы, что вдохновляют пение.
В возрасте 80 лет Платон вновь возвращается к теме старости в диалоге «Законы».
