станут собирать трупы, это будет выглядеть как второе издание Мариуполя, то есть, в общем, нечто уже такое обыденное, привычное. «Битва за Авдеевку», «битва за Константиновку» – невыразительность топонимики производит впечатление именно в сравнении с прежними Киевом и Харьковом в боевых сводках. Когда военные новости приходят из Авдеевки, это значит, что не будет новостей из Одессы, и хотя мертвые люди одинаковы вне зависимости от географии, разница понятна и нападающим, и защищающимся; «силы ДНР подступают к “Коксохиму”» – это вообще что-то из 2015 года, буквально из анекдотического «где вы были восемь лет». Восьмилетней выдержки зона обыденности.
Кто ждал конца света, тот ничего не дождался. Видимо, единственный конец света, который мы заслужили – это каждый раз новая нормальность. Прошлый раз такое было при пандемии, когда сначала можно было ужасаться, а потом – ну да, маска, прививка, QR-код, но по мере привыкания даже смерти окружающих переставали быть частью катастрофы – люди ведь и раньше умирали, то есть особость ситуации – она именно в масках, а не в смертях. Так и с войной – когда в ленте подряд новость про массовое захоронение в Мариуполе и про возвращение «Макдоналдса», более сенсационной кажется вторая, потому что братские могилы уже были, а «Макдоналдс» под новым именем открывается впервые.
Перемены, которые когда-то воспринимались бы как невероятные (вообразите ну хотя бы закрытие «Эха Москвы» в 2021 году), вроде бы и соединяются в один общий военный фон, но ключевым все равно оказывается слово «фон», а не «военный». Эпизоды разрушения прежнего порядка теряются между привычными вещами – в ГЭС-2 новый директор, у Путина очередное совещание, обстрелы приграничных сел даже не тянут на «хлопок», это тоже теперь скучная повседневность вне зависимости от того, есть ли погибшие. Чем дальше, тем меньше сомнений, что за летом придет осень, а зимой будет отопительный сезон, в том числе в тех странах, которые, скорее всего, так и будут закупать российские энергоносители, пусть и за рубли. В 2014 году был сайт «Русский дзен», на котором высвечивался обваливающийся курс рубля – он, между прочим, жив и теперь, и нестрашные цифры на нем смотрятся не менее инфернально, чем страшные восемь лет назад, просто сама инфернальность перестала влиять на эмоции – думали, у тумблера есть два положения, «хорошо» и «плохо», а оказалось, их три, и еще есть самое устойчивое – «никак».
24 февраля оказались посрамлены оптимисты, сейчас – алармисты. Было в конце февраля чувство, что самые радикальные шизы оказались правы, но теперь ушло и оно. Над профессором Соловьем опять получается смеяться. Каспаров и его друзья придумывают «паспорт хорошего русского». Навальный опять произнес в суде последнее слово – кажется, седьмое с момента ареста.
Кто пережил эти три месяца, тот оглядывается по сторонам и видит такую же жизнь, как была, только чуть хуже – наверное, так устроен любой катаклизм. Жизнь продолжается – за понятными исключениями, которые теряются где-то в общем ящике с трагической памятью. Она продолжается именно в том виде и состоянии, которые, в общем, и привели к катаклизму, потеряны только поводы для оптимизма, а все поводы для мрачных ожиданий на месте, никуда не делись, но вместо шторма ряска смыкается над головой, который уже раз.
Жизнь продолжается – оказывается, это может быть самой плохой новостью.
30 мая 2022
Чего нет (нет – пока, но все-таки четвертый месяц, уж для промежуточных-то выводов время нормальное):
– Нет всплеска преступности. Потока нелегальных стволов через продырявленную границу, и людей, готовых пользоваться теми стволами в быту. Нет ветеранов, которым некуда себя деть по возвращении с войны. Нет и лихих контрабандистов, готовых взять в свои руки объявленный уже правительством «параллельный импорт». То есть, может быть, уже и обозначились какие-то группы интересов, но, видимо, прежние хранители порядка, доминирующее на протяжении всей путинской двадцатилетки силовое сословие, не пускает пока посторонних ни на улицу, ни к границе. Нет даже свидетельств про нищих попрошаек в камуфляже, которые – «да я ж под Мариуполем кишки с асфальта собирал». Наверняка скоро будут, но пока – нет.
– Нет и большого политического репрессивного потрясения. Нелояльную часть общества за три с лишним месяца так и не построили в бесконечный этап ни в сталинском, ни даже в лукашенковском формате. Административок и уголовок, конечно, больше, чем в мирное время, но не настолько, чтобы жизнь была, как в автобусе («половина сидит, половина трясется»). Протестную номенклатуру технично выдавили в эмиграцию, минюстовские («иноагент») и полицейские («розыск по уголовному делу») угрозы звучат чаще всего в спину, когда руки коротки – как будто нарочно. Единственный заметный из новых политзаключенных – Владимир Кара-Мурза – выглядит на общем фоне настолько неестественно, что о нем проще не вспоминать; просто забейте словосочетание «Кара-Мурза» в поиске телеграма или фейсбука и удивитесь.
– Нет и шокирующего ренессанса государственного насилия. Прошлогодние утечки gulagu.net про швабру – сам Осечкин никуда не исчез и делится чаще инсайдами в стиле профессора Соловья, а представить себе новый массив хотя бы такого же, как тогда, задокументированного фсиновского безумия – ну, наверное, патриоты выскажутся (да и высказывались уже) в том духе, что надеются увидеть на швабре бойцов «Азова». За три с лишним месяца не появилось новых свидетельств всплеска насилия со стороны людей в погонах – нет сведений о садизме внутри тюрем, нет и новых историй про «русскую эболу» в полицейских участках. Возможно, мы могли бы увидеть более жестокий, чем в прошлые годы, омоновский разгон уличных митингов, но новых митингов не было – здесь имеет значение и опыт ковидного тоталитаризма, и успешное с точки зрения властей подавление выступлений навальнистов прошлой зимой, то есть, может быть, и есть в Росгвардии какой-нибудь контуженный под Херсоном полковник, готовый ломать колени московской молодежи, но повода дать о себе знать у этого полковника не было, и с точки зрения полицейского террора Россия сейчас – та же, что и была до 24 февраля. Наверняка здесь тоже уместно осторожное «пока», но даже пока – та же, ничего не изменилось.
А что изменилось, что есть:
– Есть беспрецедентное в сравнении даже с девяностыми чувство временности нынешнего порядка. Ожидание развязки, той или другой, неважно – чем бы там на войне все ни кончилось, в тылу отзовется непредставимыми переменами. Будет ли это концлагерь для всех вообще, или будут бои местного значения под Курском, Белгородом, а однажды и под Москвой – в любом случае
