стали проникать идеи стоиков, но в сильно искаженной форме. Сенаторы превращают стоицизм в консервативную идеологию: мир — это гармония; всё, что идет от природы, — благо; каждому необходимо довольствоваться местом, отведенным ему в границах целого; необходимо уважать
статус-кво и оставлять привилегии тем, кто уже и так привилегирован. В трактате «О старости» мы сталкиваемся с отзвуком этих удобных воззрений.
«…При величайшей бедности, старость даже для мудрого быть легкой не может», — признает Цицерон. Но бедняки в сенат не входят, а речь идет именно о сенаторах. Цицерон хочет доказать, что возраст не только не умаляет их достоинств, но, напротив, усиливает их способности. Для этого он предоставляет слово Катону Старшему, который и в 80 лет сохранял полную ясность ума. Старость, замечает Катон, пользуется дурной репутацией; но эта репутация основана на предрассудках, которые он и собирается опровергнуть.
Говорят, что старики совершенно не продуктивны. Это не так. Великие дела вершатся «мудростью, авторитетом, решениями, и старость обыкновенно не только не лишается этой способности, но даже укрепляется в ней». «…Величайшие государства рушились по вине людей молодых и охранялись и восстанавливались усилиями стариков». Катон отрицает, что возраст неизбежно влечет за собой умственное угасание: «Старики сохраняют свой ум, только бы усердие и настойчивость у них сохранялись до конца!» Свое утверждение Цицерон подкрепляет именами Софокла, Гомера, Гесиода, Симонида, Исократа, Горгия, Пифагора, Демокрита, Платона и многих других. Он опровергает также мнение Цецилия[64], говорившего, что «в старости всего печальней чувство, / Что в эти лета сами мы другим противны»{21}.
Еще говорят, что старикам недостает сил. Но физическая сила — ничто. «А ведь они уже мертвы!» — говорит Милон, оплакивающий свои некогда сильные руки, и тем самым заслуживает презрения. «…Всех наставников в высоких науках надо считать счастливыми, даже если они состарились и ослабели». Восьмидесятилетний Катон утверждает, что он всё еще полон бодрости. Есть, конечно, и больные старики — но больные встречаются и среди молодежи. «…Старческая глупость, обыкновенно называемая сумасбродством, свойственна только пустым старикам, а не всем».
Цицерон повторяет затем расхожую мысль, уже изложенную Платоном в «Государстве»: говорят, что старик лишен плотских наслаждений, значит же это, что он избавлен от страстей и пороков — а это и есть наиболее желанная из всех привилегий. Эту благотворную утрату влечений Катон предлагает возмещать удовольствиями стола, дружеской беседы, учебы, литературы и земледелия. Он утверждает, что «отсутствием того, чего не желаешь, не тяготишься», — мысль правдоподобная, но притом поверхностная. Ведь подчас само осознание утраты желания гораздо более мучительно, чем невозможность его удовлетворить. Потеря чувства более досадна, чем ограниченность удовольствия.
Он заявляет также, забывая очень справедливые замечания Аристотеля, что те недостатки, которые мы приписываем старости, обусловлены вовсе не возрастом, а индивидуальными чертами характера: в «Братьях» Теренция мы встречаем обоих стариков — и добродушного, и отвратительного. Из этого Цицерон назидательно заключает, что приятной и счастливой старость бывает только тогда, когда она венчает собой добродетельную жизнь.
В своей аргументации он в конце концов доходит до откровенно нелепого довода: смерть поражает и молодых, и стариков в равной мере, иначе последних было бы больше, чем есть. Да и в самой смерти ничего страшного нет: «Ведь поистине всё то, что совершается сообразно с природой, надо относить к благам». Этот вдохновленный стоицизмом вывод мог бы освободить Цицерона от самой необходимости писать этот трактат, ведь старость — явление не менее естественное, чем смерть.
Спустя 100 лет Сенека в «Нравственных письмах к Луцилию» гораздо лаконичнее высказывает те же мысли, что и Цицерон, и по схожим причинам. Сенека был одним из богатейших людей своего времени. Сосланный Клавдием и затем возвращенный Мессалиной, он стал воспитателем Нерона. Когда тот взошел на престол, Сенека попытался использовать свое влияние, чтобы вернуть сенату былую власть в противовес Агриппине. Он участвовал в разделе наследства Британника, стал консулом и всеми способами продвигал свою политическую линию. Он приложил руку к убийству Агриппины. Примерно в 62 года он попросил Нерона позволить ему уйти от дел; но тот отказал ему. Сенека служил гарантом интересов сенаторской знати и представлял ее перед Нероном. Он продолжал играть роль заложника[65], но становился менее активным и всё чаще уединялся. Как раз в это время — на тот момент ему был 61 год — он и пишет «Письма». Сенека придерживался стоицизма, но в искаженной форме, о которой ранее уже шла речь. Этот корыстный оптимизм вкупе с политической ориентацией в пользу сената определил подход Сенеки к теме старости. Всё то, что естественно, является благом, в том числе и старость, и ни к какому упадку она не ведет. «Что ж, встретим старость с распростертыми объятьями: ведь она полна наслаждений, если знать, как ею пользоваться. Плоды для нас вкуснее всего, когда они на исходе… <…> и возраст самый приятный тот, что идет под уклон, но еще не катится в пропасть. <…> все наслажденья заменяет отсутствие нужды в них»{22} (письмо 12). И далее, в письме 26: «Душа моя бодра и рада, что ей уже почти не приходится иметь дело с плотью».
Мы уже видели, какие интересы побуждали Солона, Платона, Цицерона и Сенеку восхвалять старость, и их речи охотно подхватывали представители привилегированных сословий, которые из века в век выдавали их за правду. Объективный взгляд естествоиспытателя от них разительно отличается. Плиний Старший считал, что излагал устоявшиеся истины, когда, не вдаваясь в пространные рассуждения, писал, что «природа не дала людям ничего лучше, чем кратковременность жизни. Чувства притупляются, члены немеют, зрение и слух ослабевают, походка становится тяжелой, даже зубы, необходимые для приема пищи, выпадают, и всё же это время называется жизнью».
Поэты были куда искреннее моралистов, поскольку не ожидали от своих стихов никакой выгоды. В то время, когда Гораций и Овидий писали свои произведения, Цицерон уже был мертв, а Сенека еще не родился. По-прежнему юные, они не думали о старости как об универсальном вопросе, но воспринимали ее как личное приключение. Они пишут о горечи, которую в них вызывает старение. Гораций возвращается к любимым темам ионийских поэтов: как и они, он воспевает вино, женщин, удовольствия; вместе со старостью исчезает всё то, что наполняло жизнь радостью. Он говорит об «угрюмой старости» и пишет: «И старость высохшая гонит / Резвость любви, как и сон беспечный»{23}. Описывая круговорот времен года — от веселой весны к суровой зиме[66], — он заключает: «Месяца в небе ущерб возмещается быстро луною; / Мы же, когда низойдем / В вечный приют, где Эней,
