делу о госизмене, этапировали из Новосибирска в Москву и посадили в камеру лефортовской тюрьмы, лишив тем самым доступа к медицинской помощи. О смерти Колкера его сына известили телеграммой, больше похожей на уведомление об исполнении смертного приговора.
В пятницу в Петербурге на выходе из ледовой арены в Купчине бойцы СОБРа и оперативники уголовного розыска (группа захвата состояла из десяти человек) задержали вратаря хоккейной сборной России Ивана Федотова, ранее подписавшего контракт с американским клубом «Филадельфия Флайерз». Сначала сообщали, что Федотову может грозить тюрьма за уклонение от военной службы, к вечеру воскресенья стало известно, что хоккеист уже доставлен в Североморск, где, как предполагается, он проведет ближайший год в качестве солдата-срочника (также писали, что Федотов, возможно, будет служить на Новой земле).
В четверг под домашний арест по обвинению в мошенничестве поместили одного из наиболее влиятельных российских ректоров Владимира Мау, возглавляющего РАНХиГС. Будучи максимально умеренным представителем сообщества «системных либералов», Мау ни разу публично не критиковал политику Кремля, в том числе войну на Украине, подписывал все необходимые коллективные письма лоялистов, но это не спасло его от уголовного дела.
Связывать эти три сюжета в один, очевидно, было бы спекуляцией – вряд ли кто-то в Кремле или на Лубянке сидел над календарем и планировал, что первые дни июля должны стать временем активизации репрессивных практик. Мау, скорее всего, задело давно существующим делом Шанинки, хоккеист вроде бы обидел хоккейный ЦСКА, принадлежащий влиятельной и опасной «Роснефти», с ученым тоже, наверное, что-то совпало как минимум в том смысле, что кто-то в новосибирском УФСБ давно с его помощью хотел заработать звездочек или орденов и ни с какими календарями не сверялся. Единого центра принятия решений не существует, все происходит само, заговоров нет – да, разумеется, но какая разница, на чем основано это манифестирование государственной бесчеловечности – в какой-то мере централизованное планирование даже выглядело бы менее жутко, чем эта явно несогласованная тройная серия автоматических рефлексов самых разных элементов системы. Тут никто ничего не имеет в виду и никто ничего не хочет сказать, государственные челюсти не нуждаются в сигналах из мозга и работают по собственной программе. Если искать какие-нибудь закономерности, можно (с огромной натяжкой, конечно) предположить, что трагические сюжеты с участием относительно благополучных граждан если почему-то и участились, то прежде всего потому, что традиционные, привычные группы риска после начала войны перестали существовать – не осталось ни активистов, ни журналистов, и даже «дела за репост» в нынешних условиях заводить сложнее, чем в прошлые годы, потому что никто уже ничего такого не репостит, люди стали умнее и осторожнее, и прямо сейчас возникают новые группы риска в диапазоне от лоялистов до хоккеистов. Но даже если такая натяжка укладывается в смысл происходящего, одной ею репрессивный уикенд объяснить невозможно. Война, даже если она стала для общества фоном остальной жизни, все равно определяет контекст, в котором происходит все в том числе в тылу. Как известно, даже большевики во время войны не то чтобы совсем притушили свой репрессивный фитилек, но ни «московских процессов», ни «ленинградских дел» в 1941-45 годах не происходило, а в сравнении с годами большого террора военную четырехлетку в советском тылу можно вполне серьезно назвать оттепельным периодом, что, в общем, естественно – чем уязвимее государство, тем нужнее ему доверие людей. Велик соблазн допустить, что избыточная свирепость российских силовиков в последние дни – на самом деле тоже такой неосознанный популизм, когда государство сигналит подданным, что пришло время разобраться с теми, кого у нас не любят – но если Мау и хоккеиста под эту гипотезу еще можно подтянуть, то уж издевательство над умирающим ученым даже по самым людоедским меркам оправданию не подлежит. Да ведь и в оправдании никто давно не нуждается – нынешний порядок общественных отношений построен на чем угодно, но точно не на иллюзиях, все друг про друга все понимают, и даже не скажешь, что убивая ученого и забирая в армию спортсмена, система прощупывает новые границы допустимого для себя; перефразируя патриотическую поговорку, можно сказать, что границы допустимого для российской власти не заканчиваются нигде и в прощупывании не нуждаются. Собственно, это уже сейчас важнейший итог войны, которая явочным порядком изменила прежний общественный договор и зафиксировала, что государство имеет право ставить общество вообще перед каким угодно фактом. Вряд ли это право было среди реальных целей войны, но именно оно оказалось завоевано, наверное, в первый ее день, и уж от него-то государство не намерено отказываться. Право насмерть замучить профессора в тюрьме, право поломать жизнь знаменитому спортсмену, право разрушить собственный важнейший университет (и без счета театров, но мы их сейчас даже не вспоминаем, потому что там хотя бы никого не посадили и не убили) – за эти свои ценности российское государство сражается отчаянно и самозабвенно. Казаки с кадыровцами в Лисичанске празднуют победу именно этих ценностей.
6 июля 2022
Нельзя сказать, что в девяностые никто ни с кем не ссорился «из-за политики» – было «Голосуй или проиграешь», была чеченская война, было и вообще переустройство общественной жизни, когда вдруг оказалось, что один прежний нонконформист готов петь на презентации в казино, а другой сидит с Лимоновым в бункере, – всякое бывало, но сейчас даже самые острые противоречия тех лет кажутся генеральной репетицией того, что происходит теперь, когда трагедия украинской войны наложилась на во многом новую традицию отмены, в наших условиях соединившую и западную новую этику, и отечественную культуру нерукопожатности. Анатолий Крупнов умер задолго до всего этого, двадцать пять лет назад. Он играл в супергруппе Гарика Сукачева «Неприкасаемые» и тогда же разрешил Сукачеву исполнять его, Крупнова, песни, включая классическую «Я остаюсь»:
Ты говоришь, что здесь достаточно зла,
И ты спешишь скорей отсюда уйти,
Ты говоришь, что мне неволя мила,
И свято веришь в правду другого пути.
Бежать и плыть, лететь, куда, все равно,
Лишь бы туда, где нет и не было нас.
Ты говоришь, здесь все погибло давно,
И слишком много чужих среди нас.
Сейчас уже вообще трудно установить, о чем на самом деле была эта песня в момент написания – о колбасной эмиграции, о евреях, или вообще ни о чем, сугубо под настроение, – но сейчас понятно какой контекст. На фоне протестного отъезда из России многих знаковых фигур отечественного масскульта, включая рок-музыкантов, оставшийся в России и поддерживающий Z-операцию Сукачев вместе с
