но и все, о чем думали жители соседних деревень и далеких городов. Увидев, что их идеи схожи, люди перестали чувствовать себя такими одинокими, как прежде. «А это наделяет огромной властью», – сказала Майя.
Когда Майя только пришла в правозащитную сферу, ситуация в Китае казалась более обнадеживающей. Идеалистически настроенная Майя принадлежала к новому поколению китайских женщин. В тот период она испытывала невероятный оптимизм. Она понимала, что трудностей не избежать, но и представить себе не могла, как сильно может ухудшиться ситуация. Тогда вступление в правозащитное движение казалось не столько смелым поступком, сколько выражением надежды на лучшее будущее. Майю словно пригласили на классную вечеринку, где ей выпал шанс пообщаться с людьми, идущими в авангарде китайских перемен. «Кто бы отказался от такого?» – говорит она.
С годами бурный энтузиазм активистов начал постепенно угасать по мере столкновения с реалиями противодействия все более репрессивному китайскому правительству. Майе пришлось поставить на первое место собственную безопасность. Она забыла, каково это – знать, что тебе ничто не угрожает ни в реальном, ни в цифровом мире. Организация Human Rights Watch, в которой она работала, не могла обеспечить ей полную защиту: никто, кроме самой Майи, не знал, в каких условиях ей приходилось жить.
* * *
История, которую Майя собиралась мне рассказать, началась почти десять лет назад, в первые месяцы 2015 года, когда Майя постоянно перемещалась между Китаем и Гонконгом. Тогда она услышала от одного китайского активиста о «Системе одной карты». Это была национальная система социального рейтинга, которая, как сообщается в официальных документах, использовала продвинутую аналитику данных и искусственный интеллект, чтобы «наказывать недобросовестных граждан и вознаграждать добросовестных». Она казалась настолько антиутопической, что вдохновила сценаристов одной из серий британского научно-фантастического сериала «Черное зеркало»{159}.
Обратившись к интернету, Майя обнаружила опубликованные документы с описанием ряда взаимосвязанных программ, которые собирали персональные данные граждан и связывали эту информацию с полицейскими базами данных. Она заметила, что данные собираются по всей стране, но никто при этом не говорит, зачем это нужно.
Здесь она сделала паузу в своем рассказе и подчеркнула, что не считает себя мученицей. То, что случилось дальше, когда она неожиданно для себя раскрыла целую сеть цифровой слежки, объясняется гораздо более простым, чем идеологические установки, стремлением человека разгадывать хитроумные загадки.
Примерно тогда же, когда она впервые услышала о «Системе одной карты», Майя стала следить за событиями в Синьцзяне – регионе на северо-западе Китая, расположенном на стыке Центральной и Восточной Азии, где в прошлом пролегал Великий шелковый путь. Этот многообразный в этническом отношении регион граничит более чем с полудюжиной стран, включая Монголию, Россию, Казахстан, Кыргызстан, Афганистан и Пакистан. В Синьцзяне проживает тринадцать миллионов мусульман-уйгуров{160}, которые говорят преимущественно на тюркских языках, а также целый ряд других этнических меньшинств – от тибетцев и сибо до китайских таджиков.
Синьцзян был присоединен к Китаю в 1949 году, сразу после прихода к власти Коммунистической партии. На протяжении десятилетий китайское правительство притесняло этнические меньшинства, включая уйгуров, которые, как утверждалось, придерживались экстремистских взглядов, и поэтому в Синьцзяне не утихали сепаратистские конфликты и движения за независимость{161}. В 2014 году во время визита в Синьцзян председатель КНР Си Цзиньпин заявил о «токсичности религиозного экстремизма»{162} и дал старт жесткому курсу во всем регионе. В 2017 году был принят закон о противодействии экстремизму, запрещавший такие исламские практики, как ношение длинной бороды и ношение одежды, закрывающей лицо, в публичных местах.
Сообщается, что к 2018 году около 1,8 млн уйгуров и других мусульман было отправлено в «лагеря перевоспитания»{163}, которые китайские власти называют «центрами профессионального обучения и переподготовки». Официально они созданы для того, чтобы обучать население региона китайским законам и языку, а также «в зародыше подавлять любую террористическую активность»{164}. Граждане, которых отправляют в эти лагеря, не имеют выбора: их удерживают там против их воли.
Десять лет назад уйгуры, живущие за пределами лагерей, еще могли обращаться с петициями к правительству и требовать перемен. К 2016 году, когда Майя обратила внимание на Синьцзян, опасно стало даже просто критиковать решения государства.
На протяжении нескольких месяцев Майя беседовала с гражданами, которые бежали из региона. Она общалась с ними или через интернет, или лично – в Казахстане. Их рассказы складывались в антиутопическую картину: права человека в Синьцзяне не соблюдались, а население жестоко притеснялось с помощью технологий и слежки. Майя рассказала мне об одной студентке, которая родилась в Синьцзяне и уехала учиться на Запад.
Приехав в Синьцзян на летние каникулы, она была более чем на два года задержана в стране без суда и следствия. Ей сказали, что ее преступление состоит в том, что она использовала виртуальную частную сеть (VPN) – цифровой инструмент, который позволил ей обойти китайскую интернет-цензуру, открыть сайт своего университета и записаться на курсы. Ее арестовали и заставили предоставить государству свои биометрические данные, включая ДНК, образец голоса и фотографию лица.
В результате девушка и, возможно, вся ее семья оказались в так называемом черном списке возмутителей спокойствия. Ее отправили в лагерь временного содержания в другом городе, где ей пришлось жить в тюремной камере и «учить» китайский язык (которым она и так владела), патриотические лозунги и национальный гимн. За ней постоянно наблюдали вездесущие камеры. Через пять месяцев девушку выпустили из лагеря, но еще почти два года ей не давали покинуть страну. В этот период она еженедельно отмечалась в полиции и подвергалась дополнительным проверкам всякий раз, когда проходила через городской контрольно-пропускной пункт.
Она сказала Майе, что видела в местном полицейском участке экраны, на которые выводилось видео с пешеходных переходов, и на лицах у пешеходов были маленькие красные квадратики. Из этого Майя сделала вывод, что полиция использует систему распознавания лиц и следит за людьми, вызывающими подозрения.
Опираясь на это и другие интервью, Майя начала по кусочкам собирать данные у своих информаторов. Она узнала, что повсюду установлены камеры, многие из которых оснащены системой распознавания лиц, и они наблюдают за людьми на улицах, в школах, мечетях, кинотеатрах и лагерях перевоспитания.
Майя выяснила, что программа отслеживала перемещения людей, которые считались потенциальными зачинщиками беспорядков: преступников, людей с психическими заболеваниями, а также всех, кто имеет твердые политические убеждения и когда-либо подавал петиции или жаловался на бюрократический аппарат в центральное китайское правительство{165}.
Но происходящее в Синьцзяне – и Китае в целом – было гораздо серьезнее, чем массовое внедрение камер с системой распознавания лиц. Камеры были лишь нервными окончаниями, связанными с центральным цифровым мозгом – агрессивной
