советников, которые гарантировали ему поддержку и от которых он уж точно ожидал голоса «за», и советников, которые были против его назначения. Среди советников «за» было имя Винченцо Джерачи. Но позже это имя Джованни зачеркнул и вписал его в другую колонку – голосующих «против».
Больше Нино ничего не спрашивал. Джерачи опубликовал ряд не особо дружелюбных статей в «Джорнале ди Сичилия», и по мере продолжения дебатов, по мере того как пул и входящие в него магистраты – в частности, Фальконе – получали признание, Нино Капоннетто все реже пожимал ему руку, все больше затягивалось молчание, а кофе в баре они и вовсе перестали вместе пить. Ни для кого не было тайной, что они разочаровались друг в друге и от дружбы перешли к сухим профессиональным отношениям. Только вот потом, поздно вечером, Джованни позвонили несколько человек. Ряд советников обещали проголосовать за него. Поэтому в то самое утро, когда Нино торопился отправить в Высший совет магистратуры телеграмму, отзывая свое заявление о переводе во Флоренцию, Джованни вошел в его кабинет с улыбкой до ушей, держа в руках свой листочек с написанными, зачеркнутыми и заново написанными фамилиями.
– Нино, порви телеграмму.
– Ты уверен, Джованни?
– Порви ее. Я тут со многими поговорил, и у меня есть основания полагать, что все будет хорошо. Твоя жертва больше не нужна. Возвращайся к семье.
– Я тебе уже сказал и повторю снова, что охотно останусь. Я не хочу, чтобы наша работа пошла прахом, иначе что я тут делал четыре с половиной года? Ты прав, это жертва, я живу вдали от семьи, от моего города, в комнатке казармы финансовой гвардии… И что? Я пошел на это зазря? Я не хочу, чтобы все рухнуло, Джованни. Совсем не хочу.
– Я тебя прекрасно понимаю, Нино, но я тебе говорю, что этой ночью я получил обоснованные заверения с разных сторон, все будет хорошо, я с этим балаганом разберусь, ни твоя ни моя работа потеряны не будут. А теперь порви телеграмму.
И озадаченный Нино (эта озадаченность явно читалась на его лице) медленно порвал телеграмму, в которой отзывал свое заявление о переводе во Флоренцию.
– Держи, это тебе подарок, – сказал Джованни, передавая ему записку со списком голосующих советников.
– Хорошо, я хочу запомнить эти имена.
Джованни добродушно, почти снисходительно улыбнулся ему. Можно быть одним из самых проницательных следователей на планете и оставаться во многом наивным. Или продолжать доверять людям – в зависимости от того, как вы это хотите назвать. В результате Нино теперь во Флоренции со списком имен в качестве сувенира, а Джованни сидит в собственной гостиной, обхватив голову руками, и Джузеппе Айяла обеспокоенно смотрит на него.
– И как раз в день рождения Паоло, – говорит Пеппино.
– Здесь все имеет значение, – бубнит Джованни.
Франческа входит с серебряным подносом, подаренным Капоннетто. На подносе три чашечки кофе и сахарница. Она садится рядом с мужем и целует его в щеку.
– Ну ладно, может быть…
– Может быть, ничего, Пеппино, ровным счетом ничего, – говорит Джованни, пристально глядя на него. – По-моему, даже Мирабелли едва не проголосовал против меня.
– Это невозможно, – категорично возражает Айяла, взмахнув рукой.
Невозможно потому, что Чезаре Мирабелли, заместитель председателя Высшего совета магистратуры, известен тем, что за четыре года службы в этой должности проголосовал «за» только один раз и только чтобы избрать самого себя. Во всех остальных случаях он воздерживался.
– Ты прекрасно знаешь, что сказал Мели, выступая в Высшем совете магистратуры. Он сказал, что не знает, что делать с «методом Фальконе», сказал четко и ясно.
– В общем… – тянет Айяла.
– Ну.
– Я не знаю, что произошло, не знаю… – качает головой Айяла. – Хотя нет, прекрасно знаю.
И правда, он это прекрасно знает. Советник Стефано Ракели в последний момент оставил «Независимую магистратуру», так что Джерачи, который рассчитывал воздержаться при голосовании, пришлось раскрыть свои карты, чтобы добиться назначения Мели.
– Мы все это знаем, – вздыхает Франческа. – И журналисты тоже. Да вся страна. Я на самом деле не верила, что его трагичное прошлое с заключением в концлагере может стать основанием для назначения на должность начальника Следственного отдела, которому предстоит заниматься процессами против мафии. При всем моем уважении к…
– Ну да, ну да, само собой разумеется, тут никто ничего против не говорит. Все именно так, как ты сказала: какое отношение та история в годы войны имеет к заслугам в борьбе с мафией?
– Говорят, что в концлагере окреп его дух.
– Я поверить не могу, – говорит Франческа. – Джерачи был здесь, вы с ним играли в пинг-понг…
– Мы не играли в пинг-понг, мы изучали документы по делу, – уточняет Джованни.
– Ну ладно, пару партий все же сыграли.
Пеппино пожимает плечами. Он бы хотел сказать что-нибудь осмысленное, по существу, но правда в том, что он чувствует себя виноватым. И он в последние недели проводил долгие часы с телефоном, приклеенным к уху. Джан-Карло Казелли из Высшего совета магистратуры несколько раз звонил, расстроенный тем, что ему не удалось привлечь на свою сторону хотя бы два оставшихся голоса из своей же группы, также звонили и Вито Д'Амброзио, и Фернанда Контри. Всем было ясно, что ситуация выходит из-под контроля, что ряд интересов объединились в один – устранить Фальконе. Пеппино чувствует себя виноватым еще и потому, что больше всех других из следственного пула пытался сохранить с Джерачи дружеские отношения. Даже когда Винченцо Джерачи утверждал, что прокуратура должна отстаивать бо'льшую автономию в ходе Макси-процесса, а не внимать каждому слову Фальконе, будто он Иисус Христос. Даже когда Пеппино прямо сказал ему с глазу на глаз: «Смотри, Винченцо, слава достанется всем, если твоя проблема в этом».
– Нино тебе сказал, что ответил Джованни Борре, когда Нино горячо поддержал твою кандидатуру?
– Нет.
– Не рассказал?
– Нет.
– Видимо, не хотел тебя ранить. Борре ему сказал: «Но если мы назначим Фальконе в Палермо, через десять лет он окажется председателем кассационного суда».
Джованни прихрюкивает, как бы смеясь.
Странным образом с виа Нотарбартоло не доносится никакого шума. День тихий, и от этого настроение еще более заупокойное. Все, даже за пределами дома Фальконе, даже за пределами кабинетов в суде Палермо, понимают, что значит только что произошедшее для работы Следственного отдела. Мели никогда не скрывал, что смотрит на феномен мафии совсем иначе, чем Джованни, Нино и другие магистраты из пула. Он верит в территориальность, считает, что процессы нужно разрубать на части и передавать разным магистратам, ответственным за свои зоны; он уверен, что «Коза ностра» вовсе не является организацией
