считавшие себя оппонентами режима, не только активисты, условно — аудитория тогдашнего «Эха Москвы», — могли себе позволить спокойно сосуществовать и взаимодействовать с ним, наутро после митинга выходили на работу в свою госкомпанию, актом гражданского мужества всерьез считали голосование за КПРФ, соглашались с пафосом Шендеровича в эфире, но пепел стучал в холодные сердца, и невыносимость той, довоенной жизни все умели дозировать ровно в той мере, чтобы приемлемое, даже приятное, чуть-чуть перевешивало. Многие ли сделали дальнейший выбор по собственной воле? Представьте, что все как сейчас, война, репрессии, со всеми остановками, но Путин почему-то (да и в самом деле — зачем) не закрыл «Эхо», или Высшая школа экономики осталась в прежнем виде, или Яндекс, или «Стрелка» — чьи-то конкретные судьбы в этом смысле были бы совсем другими, и какого-то количества нынешних радикальных оппонентов режима мы бы, очевидно, недосчитались, условно — застань война Жанну Агалакову не в Париже, а в Москве, дождались бы мы сегодня ее лекции об опыте французского Сопротивления для российских диссидентов?
С тех пор, как эмигрантские политические форумы вошли в нашу повседневность, новую популярность обрела повесть Довлатова «Филиал» об аналогичных мероприятиях в семидесятые, но, опять же ретроспективно, у той антисоветской эмигрантской среды было очень серьезное преимущество — теперь-то мы знаем, что времена были предперестроечные, и сам «Филиал» скоро напечатают в России, и хулиган Лимонов вернется и станет важнейшим протестным политиком на родине. Сейчас уместнее вспоминать эмигрантскую активность пятидесятых-шестидесятых, тот же НТС, радио «Освобождение», всевозможные комитеты, не оставившие к нашему времени и следа в истории, а еще (и с нынешней «деколонизацией» это вообще-то актуальнее некуда) — американский закон 1959 года о порабощенных народах, в котором слово «русский» использовано только как эпитет к словам «коммунизм» и «тирания» (зато среди порабощенных есть «Казакия»). Наблюдая за обострившимися конфликтами в сегодняшней политэмиграции, стоит помнить, что и 60-70 лет назад герои второй волны ругались между собой, обвиняли друг друга в просоветскости, боролись за те места в комитетах и на радиостанциях, откуда через десять-двадцать лет их всех выдавит уже поколение Довлатова — люди тоже советские, но с более релевантным («оттепельным») социальным и культурным опытом. Бои за выживание в историческом тупике — однажды становится ясно, что можно было их вообще не вести, ничего бы не изменилось, но это задним числом легко так сказать, потому что в реальном времени всегда срабатывает «а вдруг». Уйдешь, не дождавшись, с остановки, а там как раз автобус подъедет. Все исходят из этого, и на остановке скапливается толпа, ругаются, толкаются, вот уже, кажется, кого-то и убили, и только потом появляется автобус (и проезжает мимо, не останавливаясь).
2 декабря 2024
Нацболы в Петербурге пикетируют здание Главного штаба с плакатом «Кто ответит за сдачу русского Алеппо», не зная, видимо, что здание много лет уже принадлежит Эрмитажу — или зная, нарочно встали у художественного музея, как бы заявляя тем самым, что сирийская война Владимира Путина тоже остается где-то там, в пространстве если не художественного высказывания, то в любом случае не настоящей истории и не настоящей войны, и частью этой ненастоящести можно считать и сам этот пикет, свидетельствующий в том числе и о том, что кроме этих позеров в России никому и дела нет до того, что сирийские правительственные войска сдали Алеппо протурецкой вооруженной оппозиции.
Речи об эвакуации российских баз при этом пока нет, а если дойдет и до этого, ориентиром всегда будет бегство американцев из Кабула, в сравнении с которым возможное российское отступление будет смотреться, скорее всего, вполне выигрышно, как и сама кампания, продлившаяся, между прочим, почти десять лет, но, вопреки опасениям алармистов на старте, так и не ставшая новым Афганистаном ни в советской, ни в американской его версии, а напротив, для России, которую мы потеряли (в 2022 году), оказавшаяся вершинным достижением — военным, внешнеполитическим, пиаровским, культурным.
Анонсировать сирийскую кампанию Владимир Путин, тогда еще совсем не изгой, поехал в Нью-Йорк на сессию Генеральной ассамблеи ООН, где сумел даже переговорить, пусть и коротко, с Бараком Обамой, обозначив формальную общую цель — борьбу с ИГИЛ. На внутриполитическом рынке идея была уточнена до борьбы с терроризмом «на дальних подступах», а что с терроризмом надо бороться — с этим в России традиционно не спорит даже либеральная оппозиция. Все опасения по поводу цинковых гробов и сопутствующей им социальной напряженности оказались напрасными, и хотя сегодня напрашивается вывод, что именно в Сирии это все отработали в расчете на будущую украинскую войну, на самом-то деле наоборот — сама товарно-денежная модель, в которой посмертная выплата гарантирует молчание родных, а также использование ЧВК (буквально того же еще не знаменитого «Вагнера») — все это ранний, 2014-15 гг., Донбасс, то есть еще вопрос, где репетировали, а где повторяли.
Еще Путин однажды скажет, что Сирия хороша как полигон для тестирования новейших российских вооружений — цинизм, конечно, но в самом по себе государственном цинизме особой новости никогда не было; может быть, если бы он сказал, что разгоны демонстраций в Москве позволяют опробовать в деле новейшую полицейскую технику, это прозвучало бы для многих возмутительно, а про дальнюю войну — ну а что такого, в конце концов. Вообще с точки зрения торжества российской военщины вторая половина десятых — время буквально золотое, бесконечный бенефис самого популярного министра Шойгу, танки на «Нашествии», магазин «Армия России» на Тверской, рекламные вкладки «Юнармии» в «Коммерсанте», освящение Главного храма вооруженных сил, танковый биатлон и фестиваль «Спасская башня». Пацифист поморщится, но средний обыватель, особенно если он помнит, какой была армия десять-двадцать лет назад, порадуется — державы ведь не бывает без сильной армии. Молодой офицер с боевыми наградами — совсем не тот же аутсайдер, какими были люди из поколения его отца после Афганистана или Чечни, и этот сленг — не «Сирия», а «песочница», не «Хмеймим», а «Химки» — с придыханием повторяет патриотическая молодежь (в 2022 модный словарик пополнится «ленточкой»).
Штурм конкретного Алеппо, ныне кажущийся буквальной репетицией будущего Бахмута — долгая первополосная тема западной, не российской (включая независимую) прессы. До российской аудитории сюжет доходил уже в отражении пропаганды, это болезненная для нее со времен Грузии-2008 тема информационной войны, и лояльный российский телезритель именно с 2016 года твердо знает, что если западные медиа обвиняют в чем-то российскую сторону, нужно прежде всего присмотреться к тому, не шевелятся ли трупы на видео, и не кажется ли знакомой по прошлым эпизодам
