не с героями войны, а с прогремевшей тогда же ленинградской преподавательницей Ниной Андреевой и другими, еще редкими, экзотическими сталинистами, поводов воспринимать такого человека как голос ветеранского сообщества не было никаких. Медийный и политический мейнстрим того времени на войну смотрел теми же глазами, что и на весь сталинизм, но гораздо осторожнее — с тем, что речь идет о национальной святыне, не спорили ни реформисты, ни консерваторы. В новом издании мемуаров маршала Жукова впервые появились антисталинские главы, официальную цифру советских потерь уточнили с брежневских 20 миллионов до 27, а в перестроечном каноне «страшной правды» (или «горькой правды») про войну было несколько важных пунктов — во-первых, если бы Сталин накануне войны не перебил талантливых военачальников, воевать с Гитлером было бы проще, во-вторых, если бы не было пакта 1939 года и излишнего доверия немцам, 1941 год не был бы таким болезненным, и, наконец, лишенный военных талантов Сталин часто принимал не те решения, поэтому все неудачи военного периода — на его совести. Не было еще ни «Ледокола», ни «Проклятых и убитых», ни статей об изнасилованных немках, а в таком виде — в общем, ничего неприемлемого для ветеранов, умеренный антисталинизм, не подвергающий сомнению народный подвиг. В телевизионной ежегодной «минуте молчания» 9 мая предисловие за кадром читает Игорь Кириллов, и обращаясь к солдату-победителю, он говорит — «ты потерял близких в сталинских лагерях». Действительно ведь потерял — ну и кто сказал, что ветераны должны быть сталинистами, нет же, вместе со всем обществом они идут дорогой перемен, пусть и не в авангарде — но точно не против. Нормальная и важная часть реформистского большинства, совсем не реакционеры.
Будь тогдашние консерваторы в советских верхах поумнее, им бы через провокаторов и полезных идиотов организовать в перестроечной прессе и на съездах обличительную кампанию — и что старшие ветераны все сплошь сталинисты и палачи, которым нет места в общечеловеческом будущем, и что молодые афганцы — заведомые военные преступники, каждый из которых заслуживает если не реального уголовного суда, то общественного презрения и клейма убийцы. Старикам, воевавшим в ВОВ, дают вне очереди льготный дефицит — и надо было бы, чтоб борцы с привилегиями тыкали пальцем, вот, мол, этот сталинист перехватил «Оку» с ручной коробкой у честного гражданина, а когда афганцу тетка в военкомате скажет «Я тебя туда не посылала», демократический митинг на Манежной ответит хором — И мы, и мы не посылали, будь ты проклят. Какая-нибудь прогрессивная рок-группа спела бы песенку о родителях погибшего солдата, консервативных совках, которые сами виноваты, что их сын погиб в далекой стране. В КВН бы шутили о туповатых старичках, которые в своем Сталинграде орали «За родину, за Сталина». Уж в этом-то точно никакой фантастики нет, и при должной политической хитрости (и если бы в тогдашнем СССР существовала профессия политтехнолога) проще простого было бы настроить оба ветеранских поколения против любых реформ, и в августе 1991-го колонны ветеранов ВОВ вышли бы на демонстрацию в поддержку ГКЧП, а более активные афганцы отправились бы к Белому дому избивать его защитников. Но ничего такого не было, более того — на выборах 1991 года Ельцин себе в вице-президенты позвал медийного героя Афганистана Александра Руцкого, а, придя к власти, озаботился завоеванием лояльности и старых ветеранов, и молодых — первые даже в самые суровые годы рыночных реформ получали все новые и новые социальные льготы, а вторые — наряду с церковными иерархами и спортсменами приобрели особый коррупционный ресурс в виде налоговых и таможенных льгот.
Об этом ведь даже не нужно читать книги или изучать архивы, все — совсем недавно, на памяти ныне живущего поколения. И тот, кто сегодня в эмиграции ли, внутри ли России всерьез думает или о свержении Путина, или о том, как добиться перемен на следующем витке эволюции режима — он ведь просто обязан думать об отношениях с ветеранами нынешней войны.
Начиная, между прочим, с названия, которого у нее как будто бы и нет — «российско-украинская война» не прижилось, видимо, потому, что антипутинская публика боится уравнять агрессора и жертву, просто «украинская война» — тоже, видимо, слишком россиецентрично звучит, не годится; «полномасштабное вторжение» из эмигрантских медиа — какая-то бюрократическая мертвечина, вот и выходит, что самое жизнеспособное название для этой войны, уже прижившееся, узнаваемое и эксклюзивное — путинское «СВО», и с этим «эс-вэ-о» как-то придется жить и много лет потом, оно уже в русском языке, и адекватной замены ему нет.
Сами ветераны, а также их родные, близкие и сочувствующие — социальная группа, уже более массовая чем афганцы, а ветеранам ВОВ она хоть и уступает, но уже не на порядки, ненамного. За два с половиной года, если почитать антивоенные медиа типа «Верстки» или «Астры», уже скопилось достаточно фактического материала, позволяющего судить, каких размеров счет у многих из воевавших к путинскому режиму, и то, что имеющиеся претензии вообще никак не политизируются, можно считать аномалией — хотя все логично, вопрос только, это в бездарности антипутинских лидеров дело, или они сознательно тайно работают на режим.
О том, что уже сейчас между фракциями воюющей части общества существуют неразрешимые противоречия, проще узнать от зет-военкоров, чем из антипутинских медиа. Ни ненависть бойцов к генералам-мясникам, ни обреченность мобилизованных воевать до конца (а кто из тюрем — те возвращаются домой!), ни демонстративная привилегированность кадыровцев — ничто не конвертируется в политический конфликт, ничто не делается антипутинской программой. Но и ворчать по этому поводу в конце третьего года войны — глуповато, наверное. Другой вопрос, что ветераны и их близкие останутся особой социальной группой с особыми интересами вне зависимости от того, готов ли кто-то политизировать их сегодня. На политической карте России и тридцатых, и сороковых годов XXI века это сообщество занимает особое место, и нынешние путинские эксперименты с рекрутированием ветеранов во власть или с фондом «племянницы» Анны Цивилевой выглядят только как очень приблизительный набросок возможного ветеранского будущего, необходимым условием которого остается монополия нынешней власти на взаимодействие с ветеранами. Сможет ли кто-то говорить с ними убедительнее, чем сегодня говорит Путин — главная политическая интрига ближайших лет. Без ветеранов Путина не свергнуть, эмигрантская оппозиция их игнорирует, но, может быть, найдется в нынешней номенклатуре какой-нибудь «Ельцин», которому удастся опереться на них в будущих, непредставимых пока, но ведь и неизбежных политических конфликтах.
6 декабря 2024
Александр Хинштейн во главе Курской области — очевидная большая сенсация, но попробуйте объяснить иностранцу или
