тут же получил подзатыльник и замолчал.
— Не могли. И поэтому побежали к османам?
— Нет! — крикнул другой. — Из города, куда не побежишь, всюду земли османов!
— Лжец… — процедил император. — Вас взяли, когда вы пытались продать на службу османа. Удивлены? Так получилось, что тот чиновник работал на меня, вот вас повязали. А иначе навредили бы своим братьям, обрекая их на лютую смерть.
— А зачем они османам? — крикнул кто-то из строя.
— Они убеждали того чиновника, что знают, как у императора воины упражняются, дабы стать сильными и выносливыми. И хотели денег за то, чтобы показать все это янычарам.
Император произнес, глядя в упор в глаза заводиле.
Он потупил взор.
Не выдержал.
Остальные тоже.
— В измене так всегда. Никогда не знаешь кто за кого до самого конца. — добавил Константин.
А потом повернулся к будущим легионерам и продолжил:
— Они предали вас! Они хотели вам зла. Смерти. Посему по обычаю, описанному еще Полибием я передаю их в ваши руки. Но не диким образом. Мы введем порядок. Вы возьмете в руки розги, встанете в две линии и будете наносить по этим предателям удары, пока их ведут сквозь строй. Выживут — значит, будут проданы в рабство, специально в евнухи. Помрут — значит, помрут.
На плацу воцарилось молчание.
Тягостное и злое.
Дезертиры с непередаваемым ужасом глядели на императора. А тот отвечал им презрением, смешанным с какой-то брезгливостью, что ли. Комиссар Ярослав же уже начал распоряжаться и выделил группу бойцов для того, чтобы раздать розги…
Следующие четверть часа с плаца доносились вопли. Время от времени перемежающиеся криками:
— Сильнее! Сильнее!
Но не из уст комиссара, командиров или самого Константина.
Нет.
Это кричали дезертиры, желающие быть запоротыми насмерть, нежели пережить позор кастрации и влачить после не жизнь, полную ничтожности. Да, психология этих дезертиров за месяц изменилась не так чтобы капитально, но определенный градус самоуважения и гордость появился.
Братья их не подвели.
Били от души.
Как в последний раз, стремясь избежать позора. Их общего. Ибо понимали: гениталии отрежут эти «проказникам», а говорить станут, что они отсюда. И что здесь все такие. Ей-ей, лучше запороть и не выносить сор из избы…
Наконец, завершилось.
Бойцов распустили, а император отправился к Плифону. Тот уже был совсем стар и почти не ходил. Вот он и решил совместить приятное с полезным. То есть, отвлечься от этой весьма грязной процедуры, заодно навестив соратника. И даже более того — единомышленника.
О!
Чем больше Константин и Плифон общались, тем сильнее становилась их духовная связь. Нет. Единогласия и постоянно соглашательства друг с другом не наблюдалось. Скорее наоборот. Они спорили. Много. Вкусно. Интересно. С полным уважением другу к другу. Через что не скатываясь в эмоции и не позволяя себе оскорбления.
И как результат — высочайшая продуктивность.
Они ведь бодались не ради статуса, а ради правды. Пытаясь нащупать ее без экивоков. Поэтому споры их продвигали обсуждаемые ими вопросы чрезвычайно.
В этом-то Плифон и видел наследие.
Он считал Константина своим учеником и духовным наследником. О чем не стеснялся и писал в рабочих письмах всем вокруг.
Империя.
Они оба жаждали ее возрождения.
И оба не чурались использовать античное наследие. Любое, что пойдет на пользу дела…
— Рад вас видеть, — улыбнулся вполне искренне философ.
— И я, и я. — покивал Константин. — Как ваше здоровье?
— Да какое у меня здоровье? — скрипуче хохотнул Плифон. — От него осталась лишь бледная тень.
— Я заметил, что вы наблюдали за…
— Казнью, — завершил за него философ.
— Да.
— Это было странно.
— Это было необходимо.
— Не спорю, но… это было очень жестоко. Еще и эти крики. Мне кажется, что я страдал вместе с ними.
— Не стоило им сочувствовать.
— Они люди. Отчего же им не посочувствовать?
— Они предатели. А это уже не совсем люди.
— Да что они сделали бы? Кто им поверил бы? — усмехнулся Плифон.
— А если поверили бы? Вы понимаете последствия? К тому же мне требовался дополнительный способ скрепления легиона.
— А-а-а… но нет, не понимаю. Почему вы их просто не убили? Вы. Вы ведь могли отдать такой приказ. Как правитель. Как тот, кто и должен отдавать такой приказ.
— Если бы их убил я или палач по моему приказу, то вина за их смерть упала бы на меня в глазах легионерах. А так — легла на них.
— Но зачем? Мне всегда казалось, что вы не боитесь ответственности.
— Понимаете… Это было сделано для того, чтобы они метафорически выпороли самих себя. Свои слабости. Свои желания отступиться и сбежать. Я слышал, что такие разговоры у них случаются. И чем дальше, тем больше. Тренировки уж очень напряженные — не каждому легко их выдержать.
— Значит, они слабы.
— Железо тоже слабо, если его не насытить углем и не закалить. — возразил император. — В мире хватает вещей, которые никуда не годы, если к ним не приложить руку. Люди таковые в особенности. Это их природа. Без воспитания они что сорняк.
— Не любите вы людей. Не верите в них. — улыбнулся Плифон. — Впрочем, неважно. Да. Вчера я с вашей супругой беседовал. Обсуждали воспитание и образование.
— Да? — несколько удивился император.
— Она считает, что, создавая начальные школы, нужно сразу продумать все наилучшим образом. Дабы потом не менять и не переделывать.
— Если бы так можно было, — грустно вздохнул Константин.
— Мы пришли с ней к выводу о необходимости пяти стадий обучения.
— Не слишком много?
— Вот, поглядите, — ответил философ и, махнув одному из своих учеников, попросил тому подать папку на столе. Просто чтобы самому не вставать лишний раз, ибо ноги уже подводили его.
Константин принял бумаги и начал листать.
— Дельно, интересно, но, как мне кажется, слишком благостно.
— Да? И в чем же?
— Вот скажите на милость, зачем вот тут читать Илиаду, Одиссею, Аргонавтов и прочее. Вы же предлагает изучать полный корпус наиболее значимых художественных произведений Золотого века. И это все на второй стадии.
— Без этого невозможно заложить нашу культуру! — патетично воскликнул Плифон.
— Ученики этой стадии даже не поймут, о чем сии тексты. Что они несут, понимаете? Им бы что попроще. Каждому свое.
