ума. После чего, вернувшись к столу, начал перебирать бумаги, пытаясь понять — когда все это началось. Ведь не с дебатов же и не с событий в Мистре.
Поиск у него пошел с самого начала — то есть, с детства.
И ничего.
Пусто.
Просто пусто.
Жизнь молодого Константина шла своим чередом и не выделялась чем-то особенным. Да, он тяготел к войне и походам, но ни особой разумностью, ни распорядительностью, ни удачливостью не отличался. Самый обычный владетельный неудачник эпохи.
Почему неудачник?
Так, за что бы он не брался — проваливалось.
Пусть не сразу.
Пусть порой даже казалось, будто бы он вот-вот сумеет, но нет. Обязательно что-то случалось. Хотя нельзя было сказать, что Константин так уж плох. Просто… так получалось.
Протосу даже стало его несколько жаль.
Чуть-чуть.
И тут с его лица сошла снисходительность — он дошел до донесений о том странном инциденте на галере. Потеря сознания. Светящиеся глаза. Преображение. И первое явление слов о чем-то непознанном.
— Одержимость… ну, конечно же… — пробормотал он сам себе под нос.
Но нет.
Следом лежали десятки листов от разных людей с результатами наблюдений и негласных проверок. Даже от агарян.
Протос нахмурился и стал читать дальше.
Константин после этого преображения начал вести себя иначе буквально во всем. Переменившись характером и манерой ведения дел. Словно действительно кто вытряхнул из шкурки императора старого недотепу и поместил туда… а кого или что туда поместили?
Вот вопрос!
Первым делом император убрал из дворца глаза и уши Афона. Быстро. И как-то исподволь, находя красивые предлоги для замены духовников, а также прочих неудобных ему людей. Потом ударил по влиянию Святой горы на аристократов, умело жонглируя экономическими интересами и угрозой насилия. Ведь того же Никифора он растерзал демонстративно. В назидание, так сказать.
Дальше — больше.
Через парочку провокаций он сумел отнять имущество у Афона руками султана. А теперь протос не сомневался — это все подстроил Константин, включая анонимные воззвания. Доказать не мог, но чувствовал. Да и все становилось на свои места, если допустить эту чудовищную мысль.
А дальше… окончательный разгром через моральное уничтожение в Святой Софии. Через диспут, который еще бы пару лет назад просто бы был невозможен. И к которому Константин, очевидным образом, готовился. Долго. Быть может, начав еще там — на галере.
И что примечательно — каждый удар наносился в нужный момент и правильной последовательности. Не раньше — когда Афон мог серьезно ответить. Но и не позже — когда момент был окончательно упущен. Работая словно бездушный механизм или… или это все являлась какой-то кошмарной пьесой. И они все волей-неволей играли в ней свои роли. Хорошо играли. Старательно. Искренне…
Перебирая бумаги дальше ему попалась одно удивительное свидетельство о записке, найденной рядом с телом умершего Мурада:
«Не благодари. Они всех давно уже злили.»
Он прочел этот крошечный текст и засмеялся. Нервно, почти истерично. Ибо фактически увидел признание Константина. Да. Ничего не доказать. Все оставалось на уровне домыслов и полутонов. Никакой суд такого никогда и слушать не станет. Но вот в голове протоса мозаика сложилась. Вся. Каждый камешек встал на свое место и обрел смысл…
Снова походив по келье и успокоившись, он решил подойти к проблеме с другой стороны, то есть ответить на вопрос: зачем Константин это все делал. Дальнейшая судьба унии явственно показывала, что не из-за нее он атаковал Святую гору.
Тогда что?
Немного пометавшись протос, вновь обратился к той мерзкой «рождественской пьесе» в Святой Софии и попытался понять — зачем? В методах сомнений у протоса не было. Даже оттенка. Они были поистине чудовищны и едва ли годились христианину. Но… смысл. Ради чего он шел на это?
Личная слава?
Нет. Он не стремился к ней и охотно делился ее лучами с окружающими.
Полнота власти?
И опять нет. Он вон — целый сенат учинил, который, вообще-то, немало его сковывал, если так посудить.
Тогда что?
Очевидного ответа не находилось. Что подтолкнуло его попытался иначе взглянуть на те вопросы, которые задавал ему Константин. И ответить на них максимально честно самому себе…
Волна за волной, раз за разом он делал подход к ним, но находил не ответы, а уловки и трактовки в рамках традиции. Но это был совсем не тот уровень.
Мелко.
Несерьезно.
Да. Кое-что удавалось нащупать. Но это все равно получалось крайне зыбко. И совершенно недостаточно для того, чтобы сокрушить тезисы императора. Из-за чего ближе к утру протос пришел к выводу, который напугал его больше всего остального: Константин не был врагом Церкви.
Нет.
Он был обличителем пороков.
Он брал Евангелие от Матфея и спрашивал: «Где ваши плоды?» Какие? Так в Евангелие перечислялись. И молитва там не числилась ни прямо, ни косвенно, выступая неким подспорьем в делах праведных, но никак не их замена.
И это было страшно.
Нет.
Это было поистине кошмарно…
Критика монастырей не была новая. Но всегда выглядела совсем иной. Почему? Ведь те люди тоже читали Писание. Отчего же они не разглядели там то, что увидел Константин? Почему⁈
На рассвете протос взял лист чистой бумаги и, макнув перо в чернила, начал писать настоятелю Ватопеда. Тому самому, который единственным со всей Святой горы сумел как-то наладить отношения с Константином.
В его письме не было осуждения, призывов к сопротивлению или какой-то полемики. Нет. Он излагал подробным образом свой разбор с хронологией, логикой и выявленными механизмами. Завершая словами:
'… я не понимаю, что случилось на галере.
Он явно преобразился и начал видеть то, что мы не замечаем или не хотим замечать. Свойства, связи, последствия и многое иное.
Но как? Почему?
Едва ли это одержимость. Ведь при ней, как известно, человек склонен ко лжи. А все, кто знает Константина, говорят в унисон: он никогда старался не врать. Ни до, ни после преображения.
Мне явно не хватает мудрости и знаний, дабы судить о природе случившегося с ним. Но одно я могу сказать точно — он стал иным: как в поступках, так и в самом видении… Не знаю, дар ли это, но он видит людей и обычаи с такой ясностью и трезвостью, какую я никогда не встречал.
Попущение ли это или наказание, ниспосланное нам — мне неясно. Но вижу, что противиться ему прежними средствами нет никакой возможности. Ибо побеждает он не столько силой, сколько вопросом, на который мы сами не имеем чистого и ясного ответа…'
