А мне надо к другим раненым. Их у нас, между прочим, почти полсотни.
Он ушёл, а я остался стоять в коридоре, чувствуя, как напряжение, копившееся днями, начинает отпускать. Не всё, но большая часть.
К вечеру я приказал привести пленных. Их было двенадцать человек — остатки отряда, разбитого у перевала. Их держали в подвале Ратуши, под охраной самых надёжных казаков, и, когда их вывели во двор, я увидел, что они успели прийти в себя: лица уже не были перепуганными, взгляды — жёсткими.
Я велел развести их по разным комнатам и допрашивать по одному. Финн, знавший английский лучше всех, взял на себя роль переводчика. Сам я сел в кабинете и велел привести первого — молодого парня лет двадцати, с обветренным лицом и руками, измазанными в пороховой копоти.
— Имя? — спросил я.
Финн перевёл. Парень молчал, смотрел в пол.
— Имя, — повторил я. — Или ты хочешь, чтобы я передал тебя индейцам? Они умеют развязывать языки.
Парень поднял голову, и в глазах его мелькнул страх.
— Джеймс. Джеймс Уилсон. Из Миссури.
— Кто командир вашего отряда?
— Полковник Джексон. Мы… мы все подчиняемся ему.
— Сколько всего отрядов?
Парень замялся. Я молчал, давя взглядом.
— Пять, — сказал он наконец. — Пять отрядов. Наш — первый. Остальные ждут в горах, у перевалов.
— Чего ждут?
— Команду они ждут. Ждут поступления приказа на переход имеющейся границы, чтобы атаковать ваш город. — Он поднял глаза. — Для того, чтобы вас всех здесь убить.
— Почему? — спросил я, хотя ответ знал.
— Потому что вы — русские. Потому что эта земля должна быть американской. Потому что доктрина Монро… — он запнулся, видимо, повторяя заученное, — … говорит, что Америка для американцев. А вы здесь лишние.
Я отпустил его, велел привести следующего. Потом ещё одного. И ещё. Картина складывалась одна и та же: пять отрядов, от пятисот до восьмисот человек в каждом, разбросанные по восточным склонам Сьерра-Невады. У них есть пушки, есть порох, есть припасы, завезённые из Сент-Луиса и из Лос-Анджелеса, куда американские суда заходят, не встречая сопротивления. Командует всем полковник Джексон, бывший офицер армии США, человек, пользующийся доверием в Вашингтоне. Их цель — не просто захват. Они хотят уничтожить всё русское влияние в Калифорнии, стереть с лица земли наши поселения, выжечь саму память о том, что здесь когда-то жили русские.
Последний пленный, пожилой сержант с сединой в волосах и шрамом через всю щёку, оказался самым разговорчивым. Или самым сломленным.
— Вы не понимаете, — сказал он, глядя на меня мутными глазами. — Это не просто война. Это… это крестовый поход. В Вашингтоне решили, что вся Калифорния должна быть американской. От Сан-Диего до самой Аляски. Ваш император далеко, его флот занят в Европе, его армия гниёт в казармах. А мы рядом. Нас много. И нас будут слать сюда, пока вы не уйдёте или не умрёте.
— Когда? — спросил я.
— Когда сойдёт снег. Как только дороги станут удобными, когда всё разведают, через месяц, может, через два. Тогда все пять отрядов двинутся к перевалам. Они возьмут их, закрепятся, а потом спустятся в долину.
— У нас есть стены, — перебил я. — И есть люди, которые умеют на них стоять.
Сержант усмехнулся. Усмешка была кривой, невесёлой.
— Стены? Мы привезём пушки. Не полевые, а осадные. Сорокафунтовые. Они снесут ваши стены за день. А потом…
— Уведите, — приказал я.
Когда пленных увели, я остался один. Сидел в кабинете, смотрел на карту, на восточные склоны, где заснеженные перевалы ждали весны, и думал. Пять отрядов. Тысячи человек. Осадные пушки. Если они возьмут перевалы, если закрепятся там, мы не сможем их выбить. Нам не хватит людей, не хватит пороха, не хватит времени. А если они спустятся в долину, если подойдут к городу с пушками, стены не выдержат. Мы все погибнем.
Но был и другой путь.
Я подошёл к карте, вглядываясь в точки, обозначавшие американские поселения. Их база стояла у самого подножия Сьерра-Невады. Там, по словам пленных, хранились запасы пороха, там стояли пушки, там жил сам полковник Джексон. Если ударить по базе, если уничтожить запасы, если захватить или вывести из строя артиллерию — вторжение захлебнётся. Они не смогут вести осаду без пушек, не смогут штурмовать укрепления без пороха. Но для этого нужно было точно знать, где они, сколько их, как охраняются склады, где проходы в горах.
В дверь постучали. Вошёл Финн.
— Слышал, — сказал он, кивнув на карту. — Пойду.
— Куда?
— В горы. К Джексону. Посмотрю, что там, как.
— Ты не вернёшься.
— Вернусь, — усмехнулся он. — Я всегда возвращаюсь.
Я смотрел на него. Ирландец за эти дни осунулся, почернел, под глазами залегли глубокие тени. Но взгляд его был всё таким же цепким, а руки — такими же быстрыми.
— Возьми с собой людей, — сказал я.
— Не надо. Один я быстрее.
— Если тебя поймают…
— Не поймают.
Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Я остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и думал о том, что, наверное, это и есть самое тяжёлое — посылать людей на смерть, зная, что они могут не вернуться.
Финн ушёл в ту же ночь, выскользнув из города незамеченным, растворившись в темноте, как тень. Я стоял на стене и смотрел, как его фигура тает в предрассветном тумане, и чувствовал, как внутри нарастает глухая, тянущая тревога.
Дни потянулись в напряжённом ожидании. Я приказал усилить дозоры на восточном направлении, но смотреть было не на что — горы молчали, и эта тишина была страшнее любого боя. Рогов гнал ополченцев, обучая их стрельбе из новых ружей, Обручев, не жалея людей, строил четвёртый пароход, который должен был стать нашей последней надеждой, если американцы прорвутся к морю. Марков выхаживал Лукова, и тот, к удивлению всех, шёл на поправку — медленно, тяжело, но шёл.
На пятый день после ухода Финна я поднялся на стену и долго смотрел на восток. Ничего. Только горы, только лес, только белое пятно снега на дальних вершинах.
— Вернётся, — сказал Токеах, подошедший неслышно, как всегда.
— Уверен?
— Он умеет ждать. И умеет прятаться. Лучше, чем мои воины.
Я не ответил. Смотрел на восток, где за гребнем хребта лежала вражеская земля, и считал дни.
На седьмой день я уже
