деревень редкими цепочками.
К Пензе подъехали уже в сумерках, на автовокзал вышел в начале шестого. До улицы Карла Маркса дошел пешком за двадцать минут, спрашивая иногда дорогу у прохожих.
Дом двенадцать оказался четырехэтажным, кирпичным, дореволюционной постройки, с лепным карнизом под крышей и широкими окнами. Парадная дверь тяжелая, дубовая, с круглой латунной ручкой, давно не чищенной. Лестница широкая, с гранитными ступенями, перила литые чугунные с дубовыми поручнями.
Квартира семь находилась на втором этаже, дверь обита темным дерматином с медными гвоздиками по краю. Над дверью бумажка с номерами звонков, написанная от руки, один длинный Степановы, два коротких Никитины, три коротких Гольдберг. Я нажал на черную кнопку звонка дважды, коротко.
За дверью послышались шаги. Замок щелкнул, цепочка не накинута. Открыл сам Никитин.
В сером пиджаке, как на трибунах, но без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом. Очки в стальной оправе. Правый рукав пиджака пустой, аккуратно подвернут и заколот булавкой у плеча, этого я раньше, на стадионах и в фойе, с его привычкой держать блокнот в левой руке не разглядел.
— Громов, — сказал он. — Явился? Ну заходи. Снимай ботинки, тапки в углу.
Коридор коммуналки длинный, темный, с потолком под четыре метра и лепниной по карнизу, потемневшей и местами обколотой. Под потолком на витом шнуре висела желтая лампочка под жестяным колпаком.
Вдоль стены велосипед без колеса, ящик с картошкой, чьи-то лыжи в чехле. Из дальней двери на меня глянула пожилая женщина в халате, кивнула Никитину и закрыла дверь обратно.
— Соседи, — сказал Никитин коротко. — Заходи сюда.
Глава 7
Никитин
Комната Никитина находилась в середине коридора, темная дверь слева, с медной ручкой. Внутри одна большая комната, метров двадцать, с высоким окном на улицу.
Окно занавешено старым тюлем, на подоконнике стопка газет «Советский спорт» с подложенными листочками-закладками. У окна письменный стол с зеленым сукном, на нем настольная лампа с абажуром, чернильница и перо в подставке.
По одной стене книжный шкаф до потолка, набитый плотно, без зазоров. Спортивные справочники, медицинские и военные мемуары, томики поэзии вперемешку с педагогической литературой. По другой стене диван с потертой обивкой и круглый стол под зеленой плюшевой скатертью.
На столе три раскрытые папки, протоколы соревнований, графики, разложенные в порядке. В углу на тумбочке радиоприемник «Балтика», на нем фотография в рамке, молодой человек в военной гимнастерке, с двумя руками, у барьера на конкурном поле, лошадь придерживает за повод. Не сразу узнаешь Никитина на этой фотографии.
— Сначала чай, — сказал Никитин. — Потом разговор. Садись.
Он указал на стул у круглого стола. Сам пошел к двери, в коридор, я слышал, как он ходит на кухне в коммуналке, гремит чайником, наливает воду из крана, ставит на плиту и чиркает спичкой.
Заварку и чашки он принес на маленьком жестяном подносе, левой рукой. Поднос с чашками поставил перед собой, налил кипяток ловко, поддерживая чашку основанием большого пальца через краешек, не пролив ни капли.
Не глядя на руку, как будто и не отсутствовало правой. За двадцать восемь лет, прикинул я по фотографии и его возрасту, движения отработаны до автоматизма.
— Сахар? — Никитин подвинул сахарницу.
— Спасибо, два куска.
Он положил мне два куска щипчиками, себе один. Размешал ложкой быстро, не звякая.
— Крюков мне о тебе писал еще в июне, — сказал. — В июле я приехал посмотреть. Три раза. Скажи, пожалуйста, точно, сколько лет занимаешься пятиборьем?
Я посмотрел на него. Вопрос задан спокойно, без подвоха, как на устном экзамене.
— Целиком пятиборьем с прошлой осени.
— С октября семьдесят первого, значит. — Он сделал отметку у себя на полях папки. — До этого участвовал по отдельным видам?
— По стрельбе с лета прошлого года, учился у бывшего охотника в деревне, из охотничьего ружья. Плавание в речке, без тренера. Бег там же, по проселку. Лошадь тоже колхозная, у конюха. Фехтования не было.
— Никакого?
— А откуда там взяться фехтованию?
— В пензенском зале у Льва Борисовича, в первый же день, он мне рассказал, ты выиграл у его первого номера. В первый же день, у мальчика, который уже три года в секции.
— Я смотрел, как он начинает атаку. У него задняя нога проседала перед батманом.
Никитин поправил очки и помолчал.
— Знаешь, что такое первое и второе намерение в фехтовании?
— Вроде да.
— Ну-ка, расскажи.
— Первое, атакую, чтобы достать. Второе, атакую, чтобы вызвать твою защиту и заставить отреагировать, а затем использовать твою реакцию в своей атаке.
— Откуда ты это знаешь?
— Лев Борисович объяснял.
— На каком занятии?
— Кажется, на шестом.
— У Льва Борисовича это объясняют на втором году обучения. — Никитин смотрел на меня поверх очков. — А вовсе не на шестом занятии.
Я промолчал. Отвечать тут нечего, любая отговорка прозвучит хуже молчания. Никитин не настаивал на ответе. Сделал еще одну отметку карандашом.
— Хорошо. Дальше. — Он перевернул лист в папке. — Пятиборье. Откуда тебе известно слово «периодизация»?
— Из книжки, — я выдавил свою обычную отговорку. — Видел в библиотеке.
— В какой книжке? В какой библиотеке?
— В районной. Не помню автора.
— Матвеев, Лев Павлович. — Никитин назвал имя и снова проницательно посмотрел на меня. — В районной библиотеке Сердобска его книги нет, я проверил. Она есть в областной, в Пензе. На полке закрытого фонда, выдается по записке от тренера. Ты в областной библиотеке записан?
— Нет.
Он кивнул. Не сказал, что я попался, а просто словно сделал очередную отметку для себя.
— Не торопись отвечать. Подумай. Я тебе задам важный вопрос, ты его послушай и скажи как посчитаешь нужным. — Он отпил чаю, аккуратно поставил чашку. — Сколько тебе лет на самом деле?
Я замер. Чай в моей чашке уже остыл. За окном проехал, дребезжа, поздний троллейбус, осветил потолок отблеском фар.
— Шестнадцать.
— По метрике шестнадцать. — Никитин не отводил от меня глаз. — Но я не про метрику спрашиваю. По привычкам, по тому, как ты сидишь за столом, смотришь, отвечаешь, по тому, как ты ставишь руку на цевье и как кладешь ладонь на холку, как ты разобрал Барышева на третьем уколе, переключившись на провал атаки, по всему этому я сделал вывод, что тебе вовсе не шестнадцать лет.
Я молчал.
— Я не из органов, — сказал Никитин ровно. — Я тренер. Мне не нужно от тебя признаний. Мне нужно понимать, кого я беру к себе. Если ты вундеркинд с детства, я буду веду тебя одним способом. А если ты, к примеру, перенес травму головы и у тебя обнаружились навыки, которые появляются у взрослого, я буду учить тебя по другой
