методике. Если у тебя в семье был спортсмен, который тебя учил с трех лет, и ты молчишь, потому что не хочешь этого рассказывать, это третье. Мне нужен честный ответ, чтобы знать, чего у тебя нет и что у тебя есть.
Я взял чашку, отпил остывшего чая. Поставил обратно.
— У меня отец умер давно, я его совсем не знал, — сказал я. — Мать растила меня одна, в колхозе. До прошлого лета я ничем не занимался. Потом тяжело болел плевритом, лежал в горячке. Когда выздоровел, начал тренироваться. Сам, как будто что-то стукнуло.
— Вот как?
— Да, само собой появилось.
— Ты сам пришел к тому, что в воде надо дышать на третий гребок, а лошадь надо успокаивать выдохом, и Барышева можно разобрать на третьем уколе провалом атаки?
— Да, так и есть.
Никитин долго смотрел на меня. Не сердито и не насмешливо, а внимательно, словно врач, который не ставит диагноз с ходу, но помечает что-то для будущей диагностики.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Не настаиваю. Каждый имеет право на собственное объяснение. Только знай, я к тебе еще вернусь с этим вопросом. Не сегодня и не завтра. Когда, сам решу.
Он закрыл папку.
— Подойди, посмотри книги, пока я еще чаю налью, — сказал Никитин. — Можешь брать с полки, какие хочешь.
Он встал и ушел в коридор с чайником.
Я подошел к шкафу. Сейчас, подойдя ближе, я увидел, что книги все-таки стояли плотно, по тематикам.
На нижней полке справочники: «Легкая атлетика», «Стрелковый спорт», «Фехтование», «Конный спорт», довоенные и послевоенные издания вперемешку. Выше Матвеев, Зациорский, Озолин, все то, что в районной библиотеке держали в закрытом фонде или не держали вовсе.
Еще выше мемуары: Буденный, Жуков, Брусилов, и среди них тоненькая книжка в обложке с зачитанным до белизны корешком, «Современное пятиборье», издание тысяча девятьсот тридцать восьмого года, автора не разобрать.
На самой верхней полке поэзия. Блок, Гумилев в самиздатском переплете с машинописными страницами под обложкой, томик Тютчева, Лермонтова с золотым обрезом. На фотографии у радиоприемника, разглядел я ближе, молодой Никитин в гимнастерке стоит у барьера, караковая лошадь, на лацкане у него значок ГТО и еще какой-то, спортивный, не разобрать. Под фотографией подпись углом: «Львов, июнь сорок первого».
Никитин вернулся с горячим чайником. Поставил на подставку.
— Вы из Львова? — спросил я, кивнув на фотографию.
— Львовское пехотное училище. — Он сел, налил себе и мне. — Курсант, последний месяц перед войной. Я в пятиборье пришел из курсантского спорта. У нас в училище гоняли по пяти видам еще с двадцатых, по программе старого военного пятиборья, стрельба из боевого оружия, верховая езда, фехтование на эспадронах, плавание в обмундировании, бег с препятствиями. Не олимпийский вид, но что-то рядом.
— Двадцать второго июня вы были во Львове?
— Двадцать второго на рассвете. — Никитин отпил чая. — Я ушел с училищем на восток, потом на фронт. Правую руку оставил под Курском, в сорок третьем. Артиллерийский снаряд, отрезало осколком. Год по госпиталям, потом списали. Думал, конец спорту. Потом понял, что еще могу пригодиться. С сорок шестого начал заново, левой. Не как спортсмен, как тренер. Стрелять могу с упора. Фехтовать левой и сейчас сумею, для показа. С лошадью на корде работаю. Плавать научился левосторонним кролем.
Он сказал это все обыденно, без жалобы и бравады, словно зачитал как сводку. Как протокол.
— Я к чему рассказываю, — продолжил он. — У меня к ученикам подход такой. Я знаю, что это такое, заниматься пятиборьем с одной рукой. У вас есть все, руки, ноги, голова на плечах. Но вот у меня руки не хватает. Поэтому мои ученики не имеют права жаловаться, раз уж у них все есть, должны работать по максимуму. Понял?
— Ну разумеется.
— Возьми с полки вон ту, голубую книжку. — Он указал на средний ряд.
Я снял голубой томик. «Очерк теории спортивной тренировки», Матвеев Л. П., издание тысяча девятьсот шестидесятого года, с печатью «Областная библиотека им. Лермонтова, закрытый фонд».
— Это твоя Библия на полгода. Прочти от корки до корки. Списанная, потерянная по карточкам, я ее так и не вернул. — Никитин чуть улыбнулся. — Я к тому же заведующий читальным залом отдела спорта, по совместительству, два дня в неделю. Списать книгу по моей же подписи имею законное право.
Я взял том. Тяжелый, в коленкоре, с потертыми углами.
— Дальше так. — Никитин снова открыл папку. — Я беру тебя в группу спортивного совершенствования при пензенской ДЮСШ. Юниоры по пятиборью. По правилам туда попадают с шестнадцати лет. Я пробью тебя через областной комитет, под выполненный КМС, такие прецеденты имеются. Ты остаешься учащимся ПТУ-3, специальность не бросаешь, ПТУ важно для прописки и дальнейшего распределения. Ездишь ко мне на сборы и тренировки по плану. Крюков ведет тебя на месте, я веду общий план.
— Сколько раз надо ездить в Пензу?
— В первый год два раза в неделю, по средам и субботам. В среду фехтование с Львом Борисовичем, я это согласовал, и теория со мной. В субботу конкур в манеже, у меня свой круг лошадей при ДЮСШ. Плавание, стрельбу и бег будешь продолжать у Крюкова. На каникулах сборы в Пензе.
— А меня отпустят на сборы если учеба будет?
— Со справкой от облспорткомитета куда угодно отпустят. Учебные часы я тебе закрою.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Согласен?
— Конечно.
— Тогда вот. — Достал из ящика стола заранее подготовленный листок, отпечатанный на машинке. — Заявление от твоего имени. Перепиши от руки, подпиши, подай от Крюкова через ваш район. К концу декабря ты будешь в списке. Первое занятие у меня третьего января, в среду, в восемнадцать ноль ноль. Лев Борисович об этом знает.
Я взял заявление, прочитал. Стандартные строки, ФИО, год рождения, разряд, подпись Никитина внизу как принимающего тренера.
— Перепиши сейчас же. — Никитин закрыл папку. — Завтра отдашь Крюкову.
— Хорошо.
— И последнее.
Я поднял на него глаза.
— Громов, будем считать, что у тебя проявились экстраординарные способности.
Я не ответил.
— Так вот, — Никитин снял очки и потер переносицу. — Я тренер из областной ДЮСШ, взял тебя к себе. Сейчас я поговорил с тобой, проверил твой уровень и в итоге принял в группу. Этого достаточно. — Он снова надел очки. — Что там творится у тебя внутри бог весть. Со мной говорить про это не нужно. Меня интересует твое пятиборье, если это помогает тебе, пусть будет так. Про Матвеева, кстати, со мной поговоришь, когда прочтешь.
Я кивнул и поднялся.
— Поешь чего-нибудь перед обратной дорогой? У меня борщ есть на кухне.
— Спасибо. У
