и субботам езжу к ним. На каникулах сборы.
— Стипендия?
— Стипендия от ПТУ остается восемнадцать рублей. Плюс от ДЮСШ начислят за разряд, я уже КМС закрыл, в ноябре, на первенстве области.
Я говорил, как ей привычно, цифрами. Она кивала на каждую, одним движением головы вниз и вверх.
— Кэ-эм-эс, — повторила она. — Это что значит?
— Кандидат в мастера спорта. Следующий уровень мастер спорта.
— Запиши на бумажке. Будут спрашивать, не перепутаю.
Я взял с этажерки тетрадь, оторвал листок, написал ей печатными: «КМС кандидат в мастера спорта. МС мастер спорта.» Положил перед ней. Мать сложила листок вчетверо и убрала под банку с табаком, на видное место.
— Метрика, — сказала. — Старая у меня. Но в сельсовете надо новую выписку. Печать новая, с гербом. Сейчас де.
Встала из-за стола, прошла в горницу, комнатку за печкой, где у нее стоял комод. Я сидел, слышал, как отодвинула ящик, звякнула связкой ключей, открыла крышку.
Вернулась с деревянной шкатулкой. Поставила на стол, отодвинув тарелки в сторону.
Шкатулка темная, с резной крышкой, с медной защелкой. Это бабкина шкатулка, от ее матери, прежней Громовой, которой я уже не застал ни в этой жизни, ни в той.
Мать села напротив, открыла крышку. Внутри слоями, как она все хранила, по порядку: венчальное серебряное колечко в платке, орденская книжка, страховая на корову, потрепанная сберкнижка, конверт с фотокарточками, старые, дореволюционные еще, дедов с матерями в дореформенных платьях, и под всем этим, на самом дне, в плотном бумажном пакете с надписью «Документы Алеши» материнской рукой, мои бумаги.
Она достала пакет, развязала бечевку. Внутри лежали метрика моя старая, еще районного образца сорок пятого года, выцветшая по краям; справка о крещении из церкви соседнего села, тоже на мое имя; справка из больницы о плеврите, прошлого лета; и сложенный вчетверо листок, извещение из военкомата о приписке за отчима, того, что умер до моего рождения.
Метрику она держала в руках секунду дольше, чем остальные бумаги. Потом протянула мне.
— Возьми. Тут год рождения, день, место Громовка, Сердобского района. В сельсовете сверят и выпишут новую, на гербовой. Председатель Рябов сейчас, тот самый.
— Знаю.
Мы помолчали.
— Леша, — сказала мать. Назвала так редко, не «Лешка», как звала в детстве, не «сын», как в письмах. — Эта Пенза надолго?
— Надолго.
— До армии?
— И даже с армией тоже. Спортивная рота, если выйдет. Дальше посмотрим.
Она кивнула. Сложила метрику обратно в пакет, а затем в шкатулку.
— Сапоги мокрые, — сказала. — Сними, поставь к печке, к утру высохнут. Сейчас в правлении нет никого, председатель домой к обеду пошел. В два часа открывают. Подождешь, поешь как следует. Я тебе еще кашу с молоком сделаю.
— Хорошо.
Она встала и унесла шкатулку обратно в горницу. Я слышал, как поворачивается ключик в комоде, как она положила связку на полку.
Когда вернулась, в руках у нее была чугунная миска с пшенной кашей, накрытой полотенцем, с утра топила в печи.
В сельсовет я пошел к двум. Снег пошел мельче, в воздухе висела сухая морозная пыль.
Мать осталась дома велела не задерживаться, после сельсовета сразу вернуться, она пирог поставила, к четырем как раз будет готов.
Сельсовет пристройка к правлению колхоза, такой же кирпичный коробок под общей шиферной крышей, с отдельным входом и небольшим крыльцом в две ступеньки. На двери жестяная вывеска: «Громовский сельский Совет депутатов трудящихся Сердобского района Пензенской области».
Под вывеской, на той же дверной доске, бумажный листок: «Часы приема: понедельник, среда, пятница, суббота с 14.00 до 17.00. Председатель: Рябов И. Г.»
Я толкнул дверь. Внутри небольшое помещение, разделенное деревянной перегородкой надвое.
Перед перегородкой лавка у стены, на ней дед сидит в тулупе, ждет, видно, по своему делу. За перегородкой стол с зеленым сукном, на столе чернильница в подставке, перо, стопка пустых бланков, печать в круглой деревянной обойме и графин с водой.
На стене за столом портрет Брежнева в черной рамке и карта района под стеклом. В углу серо-зеленый несгораемый шкаф на низких ножках, с двумя замками.
За столом сидел Рябов. Иван Григорьевич, председатель, ему теперь, я прикинул, лет под шестьдесят.
Седой, с подстриженными в скобку усами, в темном пиджаке поверх вязаной кофты, на лацкане депутатский значок областного Совета. Перед ним лежал раскрытый журнал входящей корреспонденции, он писал в него химическим карандашом.
Дед на лавке кивнул мне, как кивают в деревне всем приходящим. Я кивнул в ответ, остался стоять у двери.
Рябов поднял глаза от журнала. Узнал. Не выказал ни удивления, ни беспокойства, на его лице ничего не дрогнуло.
— Громов. Заходи, садись. — Указал рукой на стул напротив стола, через перегородку. — Семен Петрович, я тебя сейчас приму, через пять минут.
Дед кивнул.
Я прошел за перегородку, сел. Положил перед Рябовым свою старую метрику в пакетике. Сверху справку из ПТУ-3 о том, что являюсь учащимся первого курса группы слесарей-инструментальщиков, с печатью.
— По какому делу, — сказал Рябов.
— Прошу выписать повторное свидетельство о рождении. Старая метрика выцвела, на повторной нужна гербовая печать и подпись, для подачи в личное дело областной ДЮСШ при облспорткомитете города Пензы.
Я говорил казенно, как пишут заявления. Это для Рябова проще для понимания.
Рябов взял старую метрику. Развернул, осмотрел.
Положил на сукно. Раскрыл бланк, гербовый, типографский, с тисненым гербом РСФСР наверху и пустыми графами. Взял ручку с пером, обмакнул в чернильницу.
Стал переписывать данные из старой метрики в новый бланк. Делал это медленно, аккуратно, каллиграфическим почерком, какому учили в гимназиях до революции, у Рябова, как у многих сельских чиновников его возраста, такой почерк сохранился еще с реального училища, которое он, по слухам в деревне, успел до семнадцатого года прихватить три класса.
— Громов Алексей Сергеевич, — он диктовал себе под нос, выводя. — Дата рождения десятое мая тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Место рождения село Громовка Сердобского района Пензенской области. Отец Громов Сергей Петрович, дата рождения… — Он замолчал на минуту. — Мать — Громова Нина Петровна.
Дописал. Промокнул пресс-папье. Поднял бланк к свету, проверил. Положил обратно на сукно.
Я сидел, не двигаясь. Выражение лица каменное.
С Рябовым старшим у нас была вся та история, Колька, его сын, дразнивший меня у клуба. Колька пошел в техникум, как Рябов и хотел. Теперь я сидел перед ним кандидатом в мастера спорта, с приглашением в областную ДЮСШ, и просил гербовую метрику.
Рябов мог бы сказать многое. Мог бы спросить, кому такой Лешка нужен в Пензе, и зачем колхозному пацану ехать туда, где Колька его не встретит. Мог
