скроешь…
— И не пытайся! Давай, выкладывай… Или тайна сия велика есть?
Пожав плечами, Иван Палыч — как мог кратко, но по делу — рассказал начальнику Зареченского ЧК о тайных немецких лабораториях в Смоленске, о Потапове и его подручных… о том, что произошло в Москве, и — совсем недавно — в Париже…
— Та-а-к… — выслушав, Гробовский выбросил догоревший окурок в урну. — Та-ак… Значит, говоришь, Потапов этот погиб?
— Ну да. Своими глазами видел.
— Значит, действуют его подручные… Мотив? Деньги?
— Деньги? — доктор ненадолго задумался. — Это только в том случае, если они каким-то образом вышли на своих старых хозяев. Что очень непросто.
— Или старые хозяева вспомнили про них!
— Что тоже не так-то легко… — Иван Павлович погладил левую ногу — ломило, верно, на погоду, колено. Или просто слишком уж находился, наездился. — Есть еще одна мысль. Что, если таким способом люди Потапова подают о себе весть? Эпидемия… Статьи в газетах, паника, слухи… Все это — сигнал! Тем, кто сейчас за границей, хозяевам… Мол, мы есть, мы живы, мы развиваемся… мы можем многое!
* * *
Травница бабка Марфа жила за бывшей церковью, на узенькой кривой улочке без названия. Сразу же за ее избой — довольно-таки добротной, с большим жилым чердаком (летней горницей или «вышкой») — начинались заросшие колючим кустарником и крапивой овраги, за которыми синел лес. Высокий тесовый забор, крепкие ворота… за такими-то воротами — да и лающий бы на цепи пес! А вот пса-то не было! Бабка Марфа многими считалась колдуньей, и лишний раз заходить к ней в гости находилось мало желающих.
Впрочем, Анюта Пронина в такие поповские глупости не верила, а вот то, что бабуся никакая не ведьма, а просто целительница и сильная травница, девушка признавала наравне со всеми.
Кроме избы травницы, на улочке стояло еще два дома. Один — заброшенный, выморочный, с заросшим лебедою и прочими сорняками участком, а вот втором… Во втором одиноко проживал телеграфист Викентий, уже лет пять, как вдовец. С утра и до позднего вечера Викентий пропадал на работе, на станции, и Анюта, как и все деревенские, прекрасно это знала. А потому и не сильно волновалась, что кто-то из знакомых ее здесь увидит. Хотя, конечно, не к лицу комсомолке по всяким травницам шляться, да ведь дело-то было нужное! Не для себя — для хороших людей… и для одного… особенно хорошего человека.
Отворив калитку, девушка прошла по двору и, стукнув в оконце, громко позвала:
— Баба Марфа! Ты дома ли?
— Дома, дома, — послышался изнутри скрипучий голос. — Токмо ить прилегла — за травами на луга ходила. Кого там черт принес?
— То я, баба Марфа. Анюта. За травами пахучими пришла.
— А-а, ты! Ну, заходи, дева… говори, чего надобно? Токмо прежде в избе приберись… А то ить я все по лугам, по лугам… Все для людей стараюся! Огород прополоть некому!
— А что племянник-то ваш, не помогает? — войдя в избу, поинтересовалась Анюта.
— Да он то в город по делам, то ишо куды… а потом приедет — устамший. От и посейчас на вышке спит!
— Спит… — хмыкнула девушка. — А где у тебя веник-то, баба Марфа?
— Да эвон, в углу, голичок.
— А! Вижу…
— С того дальнего угла начни, — приподнявшись со стоявшей возле печи кушетки, указала травница. Небольшого росточка, сгорбленная, с вечным черным платком и крючковатым носом, выглядела она, как самая настоящая ведьма. Впрочем, глаза сверкали по-молодому, а на столе любопытная Анютка приметила стопку номеров какого-то модного иллюстрированного журнала, похоже, что иностранного.
— Красивые у вас журналы, баба Марфа! Племянник привез?
— Он! На, грит, розвлякайся. А сам спить и спить! — пожаловалась бабка. — А когда не спить — ходить смурной да, не пойми, что, под нос бормочет.
Подметая, гостья заметила на подоконнике две пустые бутылки из-под водки… А за окном, за забором, вдруг возникла чья-то фигура с плаще и шляпе! Возникла и сразу пропала… На соседа, телеграфиста Викентия, человек в шляпе не походил ничуть, и вообще, не показался Анюте знакомым. Впрочем, что тут особо увидишь-то? Да и вообще, мало ли кто к бабке приходит? Говорят, и городские тоже…
— Баба Марфа, я тебе половики вытрясу, ага?
— Тряси, тряси, дева!
— Смотрю, бутылки у вас… Под молоко не дадите?
— Самой нужны, — травница поджала губы… и, не удержалась, похвастала. — То — с под городской водки. Терентий привозит.
— И всю один пьет?
— Да всяко! Ты половики-то тряси. А то ведь стемнеет скоро!
— Не скоро еще, баб Марфа!
— А тебе еще грядки полоть!
— Грядки…
— Ну, хоть морковку… обещалась ведь!
— Ладно… половики сначала…
— Вот и молодец! Вот и славно! А я пока — чайку…
Пока Анюта трясла половики и пометала избу, травница вскипятила самовар, выставила на стол чашки и синюю городскую сахарницу. И снова похвасталась:
— То Терентий привез.
Похвастала и убрала. Видать, потчевать гостью сахарком бабуся вовсе не собиралась.
Хотя, нет… Старуха все же достала старую сахарницу, с отбитым краем и уже наколотыми кусочками сахарной головы:
— Ужо, отдохни… Попьем, чайку-то! Небось, не во всяких гостях сахарок-то дают?
— Не во всяких, баба Марфа, не во всяких…
Анюта была девушкой умной, и прекрасно знала, что прижимистая травница любит, когда с ней во всем соглашаются. А еще баба Марфа любила поболтать… Однако, не со всеми подряд, а только с хорошим знакомыми, к коим с недавних пор причисляла и Анюту…
Бабуся относилась к тому нередкому типу людей, которым м вовсе не нужны были собеседники — нужны были слушатели, которые слушали бы да кивали. Для таких-то и сахарку не жаль!
— Угощайся, Анют, угощайся! От, блюдечко… наливай… Бери от, сахарок… Ты про племянника спрашивала?
Во-от! Тут главное-то и было — спросить. Так сказать, разговор направить…
— Да, приврать-то он любит… Дак ить какой рассказчик да не приврет? Ить так?
— Так, бабушка. Не соврешь — красиво не расскажешь.
— Ну, так я и говорю… От, Терентия взять…
Терентий Коромыслов и впрямь никаким начальником не был, хотя, до глубины души хотел таковым казаться! Работал он, как сказала травница, в какой-то «водочной артели» — отсюда и водка. Скорее всего, артель была государственной — винная монополия же! —
