линии персону.
— Годунов — то да. А вот сын его…
— Сына убили. — Вздохнул Ян. — Эх, если бы не Шуйский… Замирились бы мы, войной на татар пошли.
— Может и пошли бы. — Я пожал плечами. — Только думаю Деметриус, который первый, тоже многих не устраивал, раз с ним такое случилось. Зачем надо было всех вас в Москву приглашать? На свадьбе гулять с таким размахом?
— Душа рыцаря требует… — Сапега многозначительно глянул на меня, поправил свои хорошо уложенные, блестящие усы. — А мы рыцари.
— Вы в чужой дом со своими традициями пришли. Вот и получили. Так что Ксения? Этот Куракин, Иван Семёнович, что за человек?
— Боярин он, воевода толковый. С нами воевал, Лисовского бил, Ружинского бил. Насколько помню, он со Скопиным близок был.
— Дружен?
— О, тут сложно. Я же из другого стана, господарь московский. — Хмыкнул Сапега. — Но били они нас вдвоем. А потом… Потом как-то поменялось все. Как Тушино пало, такой хаос начался. — Он усмехнулся. — Нам — то проще, мы к королю под Смоленск пошли, а он… Вот тут не знаю. Только видно, как ты в Москву вошел, он из нее сбежал.
— Ты с ним говорил?
— Я, нет. Ну так. Видел только мельком. А ясновельможный родич мой говорил, конечно.
— И чего? — Все из Сапеги клещами надо было вытаскивать.
— Да чего. Уж больно ему порядки наши и вольности приглянулись. — Пожал плечами Ян. — Сожалел он сильно, что Мстиславского ты убил. Отомстить хотел, клялся.
— А чего вы себе Годунову — то не оставили? Вы сила, а Куракин что? С ним дай бог две сотни было.
— Где-то так. Побитые, усталые, злые. Они же не по дороге шли, а лесами да болотами за Можайск. А дальше уже к нам.
Опять он от вопроса основного уходил, приходилось направлять, подталкивать к нужному мне ответу.
— Так чего Ксению не забрали?
— Ох ты какой настырный, Игорь Васильевич. — Усмехнулся Сапега. — Недаром господарь московский. — Вздохнул, время потянул, но понял что я не отстану. — Да не знаю я. Я в Вязьме же стоял, когда все там в лагере вертелось под Смоленском. Если мое мнение хочешь знать, то Сигизмунду на эту бабу было плевать. Где он и где какая-то девка. Кто она? Зачем ему с ней говорить и привечать? Он сына своего родного на царство не хотел в московию отправлять. Были же письма, сношения о том, чтобы как Шуйского скинут, сразу Владислава ставить.
— Был, значит план?
— План был, только… — Сапега опять вздохнул. — Жигмонту ваш медвежий угол не нужен. Смоленск, да. Крепость от вас отбиваться. Забрал бы, мир заключил, денег с вас взял бы и ушел.
— Так бы и ушел? — Я усмехнулся. Не верилось мне в такой поворот событий.
— Если бы слабину не дали, ушел бы.
— А какого черта тогда Жолкевский на Москву пошел?
Сапега уставился на меня, нахмурился.
— Ох ты и мудрый, Игорь Васильевич. И вроде лет тебе, юный совсем, а так мыслишь глубоко. — Вновь поправил усы. Казалось, что разговор этот его все больше тяготит. Верно думал он, что будет из меня вытягивать сведения, а получалось иначе. — Жолкевский уж больно высокий ясновельможный пан был. И спорил с Сигизмундом крепко о том, как надо осаду обустраивать. Ну и… Ну и король, как только получил известия, что Москва без царя вот-вот останется и без войска большого, сразу от него избавился.
— Доверил политическому противнику Москву брать?
— Тут сложно. Москва, это же больше, чем Смоленск. Москва огромный город. Тысячи Жолкевского там бы потерялись, если бы… — Он криво усмехнулся. — Если бы за ним московиты сами не встали. Так бы они крепкой опорой власти стали. И глядишь… глядишь уния бы свершилась.
— А на кой черт Жигмонту уния?
— Ему? Не на кой. А нам, Великому Княжеству Литовскому, отчего нет. Люди вы на нас похожие. Сам же говорил, культура русская, вера православная. И турок глядишь бы побили с татарами.
— Ага. Мы бы друг друга били, а не турок. — Усмехнулся я. — Вас в Москве не очень-то жаловали.
— Так Сигизмунду и тот и тот вариант нравился. Либо Жолкевский там, где-то сгинул бы, а войско вернулось. Кто же думал, что ты его так… — Он перекрестился. — Прямо так побьешь. А по второму, ну… Сам пойми. Для потомков остаться королем, который три державы в одном кулаке держит. Каково?
— Сильно. Сильно, тут не спорю. Только не вышло и сидит теперь Жигмонт в Москве, только не на троне, а в ином месте.
Сапега помолчал и холодно проговорил.
— Господарь покарал Сигизмунда Вазу за излишние амбиции. — Привстал на стременах, поклонился. — Господарь московский. Заговорился я с тобой, к своим поеду.
На лице у него написано было, что мол поговорил, как лимонов поел или чего еще похуже.
— Доброго пути тебе, Ян Сапега. — Улыбнулся добродушно ему в ответ.
Шляхтич унесся, а я посмотрел на своих довольных телохранителей, задумался о том, как же мне этот замок брать. До него правда еще добраться надо. Дело — то не близкое, мы не одной конницей идем. Один день прошли, еще четыре. И тогда к вечеру будем мы близ Велижа. И надо будет искать броды, или хитрым ходом брать город штурмом.
На полдень последнего дня где-то приходилось, судя по словам полковников и картам, пересечение границы. И там уже решать придется.
Хотя чего решать, действовать надо как уже сложилось. Быстро и дерзко. Пока паны не опомнились.
К полудню мы вышли к Каспле. Город небольшой, но укрепленный. Поскольку стоял он на одном из путей снабжения Смоленской осады, то хозяйничал здесь последнее время шляхецкий гарнизон. Но с момента того, как в их осадном лагере все стало рушится, после разгрома Жолкевского и тем более пленения короля Жигмонта, полки и гарнизоны разбегались.
Естественно разбегаясь, они грабили все что только можно.
Крепость выглядела почти безлюдной, как и посад. Я отправлял сюда пару дней как, сотню рязанцев для поддержания порядка, и они кое-что успели сделать. Нас встречало малочисленное население. Дай бог из ста домишек посада заселено было двадцать. Да и то, не полными семьями, а кем попало.
Вид крепости удручал. На стенах, прямо над воротами, болталось несколько повешенных. Судя по всему захватчики. Наших бы уже сняли и похоронили. Здесь же с неделю назад прошел мой передовой отряд в две тысячи на Великие Луки. Видимо он и положил конец шляхецкой власти окончательно. Ну а рязанцы доделали то, что начали нижегородцы и французы.
На въезде в посад у частью сожженной, опаленной церкви трудилось
