Я покосился на спешащего ко мне с рогом вина полковника Мерчуле, о котором, собственно, и поется в оригинальной версии этой песни. Но чего не сделаешь ради Высочайшей Особы! Что ж, как говорится в подобных случаях, прогиб засчитан. Принимаю из рук командира полка раззолоченный рог. Разноголосица выводила куплеты:
Пушки мы отбили, Рады от души, Вся Россия знает Джигитов ингушей!
Ингуши пели вдохновенно, глаза горели восторгом, звучала кавказская мелодия. Всадники пели:
Слово власти созывало С гор наездников лихих, Тесной дружбою сковало Нас, вайнахов удалых!
Торжественно держу рог с вином (что там, на тему понижения градуса и язвы?) и я пою вместе со всеми:
Рано утром на рассвете Полк в атаку поведут. А быть может, после боя Нас на бурках понесут.
Глядя на всю эту удалую вольницу, вспоминаю, сколько сил и нервов было потрачено командирами, офицерами и унтерами Дикой дивизии для того, чтобы привести всех этих гордых, но абсолютно не военных горцев к дисциплине. Воинственные горцы жили в абсолютно ином мироустройстве, и для них многие обычные армейские понятия были чуждыми и совершенно непонятными. И даже по прошествии нескольких лет войны джигиты так и не стали частью регулярной армии, сохраняя свою дикую вольницу и горные обычаи почти в первозданном виде. А потому хлопот с ними всегда было предостаточно. Именно потому я рассматривал их нахождение в Москве, а точнее в Подмосковье, как меру вынужденную, и планировал в кратчайшие сроки отправить основную часть дивизии обратно на фронт, оставив в столице по одной дежурной сотне от каждого полка, проводя ротацию каждые месяц-два. Но пока я не мог их отпустить восвояси. Как символ, как психологическое оружие, им цены не было, и сам факт наличия Дикой дивизии в Москве серьезно остужал горячие головы, поскольку было ясно, что этих горячих парней разагитировать не удастся, верность мне у них абсолютная, и приказ подавить любое выступление против меня они выполнят с восторгом.
Так пей, друзья, покамест пьется, Горе жизни заливай! На Кавказе так ведется: Пей – ума не пропивай!
Глава III. Кремлевские тезисы
Москва. Георгиевский зал Большого кремлевского императорского дворца.
12 (25) марта 1917 года
Ойся, ты ойся, ты меня не бойся, Я тебя не трону, ты не беспокойся!
Идея привлечь казаков Конвоя на разогрев моего выступления пришла внезапно, в процессе очередной утренней душеспасительной лекции академика Павлова о пользе здорового образа жизни и вредности возлияний, да еще и возлияний в непомерном количестве. И никакие царские причины и соображения его не волновали, он стоял на своем – пить вредно, пить с язвой вредно вдвойне, пить с военными, особенно с горцами, вообще безумие, а ведь император себе не принадлежит. Так он мало того, что не слушает докторов, еще и опять сегодня собирает людей московских, и снова будет употреблять, пора уже надзор вводить, для, так сказать, усиления слов лечащего врача и в целях профилактики…
И тут у меня в голове четко сложился образ – да-да, именно пир с усилением! Как говорится, доброе слово и пистолет куда эффективнее одного лишь доброго слова! И мы, для завершения образа и усиления моих речей, воспользуемся всеми достижениями масс-культуры третьего тысячелетия. Вроде легко, но со значением, весело, но заставляет задуматься, а может, и вздрогнуть.
Да и казачкам нужно честь воздать и авторитет мой подтвердить. Поют они хорошо, так что дадим возможность всем насладиться не только пением монахов, но и казаков Конвоя.
Я быстро поднялся с кресла.
– Благодарю вас, доктор, вы гений!
И оставив за спиной опешившего академика, я стремительно вышел из кабинета, напевая себе под нос: «Ойся, ты ойся…»
И вот я стою перед закрытыми дверями Георгиевского зала, слушаю сквозь них переливы лихой казачьей песни и явственно представляю себе все те сотни приглашенных на пир людей московских всех сословий, которые напряженно стоят и ждут явления царя народу. Ждут и слушают задорные многообещающие слова песни, понимая, что слушают, и у многих мороз дерет по коже, да так, что до костей продирает.
А ещё просил казак правды для народа Будет правда на Земле, будет и свобода!
После секундной паузы под сводами огромного зала разнеслось громовое:
– Его императорское величество Михаил Александрович, император и самодержец Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая!
