старомодным: деревянные полки до потолка, уставленные коробочками, пузырьками, баночками с латинскими надписями. За прилавком из темного дерева стояла пожилая женщина в белом халате, надетом поверх теплого шерстяного платья. Седая, с аккуратной завивкой, с золотыми очками на носу. При моем появлении она подняла голову и улыбнулась — спокойно, приветливо, без подобострастия.
— Доброе утро, герр лейтенант, — сказала она с северонемецким акцентом. — Чем могу помочь?
— Доброе утро, фрау… — я вопросительно посмотрел на неё.
— Мюллер, — представилась она. — Грета Мюллер. Я хозяйка этой аптеки.
— Очень приятно, фрау Мюллер. Мне нужны кое–какие медикаменты. В дорогу, так сказать. Мало ли что случится.
— Понимаю, — кивнула она. — Что именно?
— Бинты стерильные, две упаковки. Йод, один флакон. Стрептоцид, если есть. И аспирин.
Фрау Мюллер прошлась по аптеке, ловко доставая с полок нужное. Движения её были точными, привычными — чувствовалось, что она много лет занимается торговлей медикаментами.
— Стрептоцид есть, — сказала она, кладя на прилавок небольшую коробочку. — Хорошее средство. Отлично заживляет раны. А аспирин — пожалуйста. Бинты, йод. Всё, как вы просили. Сорок пять рейхсмарок.
Я отсчитал купюры.
— Вы недавно в Минске, герр лейтенант? — спросила она, упаковывая покупки в бумагу. — Я что–то не припоминаю вас.
— Да, прибыл на днях, — ответил я. — Из госпиталя. Лежал с ранением, а здесь в отпуске.
— Понимаю, — вздохнула она. — Война. Мой старший сын тоже долго лежал в госпитале. Был ранен под Киевом, в августе. Ему раздробило обе ноги — русский танк проехал прямо по нему.
— Сожалею, — сказал я, внутренне порадовавшись. — Он поправился?
— Увы, ноги пришлось ампутировать. Слава богу, что остался жив, — фрау Мюллер перекрестилась. — Сейчас он дома, в Гамбурге. Муж за ним ухаживает. У мужа подагра, он плохо ходит, потому и остался в Германии. А я здесь, в Минске. — Она развела руками. — Здесь есть возможность неплохо заработать, хотя, конечно, жить тут рискованно. Мы копим деньги на протезы для сына. Хотим приобрести хорошие, чтобы он сам мог передвигаться. А они дорогие, сами понимаете.
— Понимаю, — кивнул я, сожалея, что ее «сыночка–корзиночка» не сдох в муках.
— А младший сын Дитер до сих пор воюет. Он лейтенант, служит в штабе дивизии под Оршей, — Фрау Мюллер тепло, по–матерински улыбнулась. — Иногда навещает меня, когда приезжает в штаб Группы армий с поручениями от командира. Редко, но всё же. Я всегда молюсь за него.
— Дай бог ему здоровья, — сказал я, в душе желая этому фашисту поскорее поймать русскую пулю. — Фрау Мюллер, вы не подскажете, где здесь мастерская портного Целлера? Мне рекомендовали его как лучшего мастера военной одежды.
— О, герр Целлер! — оживилась аптекарша. — Да, конечно. Он действительно лучший. Его мастерская здесь недалеко. Пройдете через арку во двор, там увидите двухэтажный дом с двумя входами. Вам в левую дверь.
— Спасибо, фрау Мюллер, — поблагодарил я. — Всего доброго.
— И вам удачи, герр лейтенант. Заходите, если что понадобится.
Я вышел из аптеки, сжимая в руке небольшой бумажный сверток с медикаментами. Мороз снова ударил в лицо. Пройдя по указанному маршруту, я нашел искомую мастерскую. Без подсказки хрен бы я ее обнаружил — небольшая табличка с надписью «Schneiderei. Carl Zeller. Militärbekleidung» висела так, что со стороны ее было не видно. Вероятно, что место обитания портной не особо афишировал.
Внутри мастерская оказалась очень большой и неуютной, напоминая склад мануфактуры. Повсюду висели мундиры на плечиках, и лежали рулоны сукна разных цветов — серо–зеленого, мышино–серого, синего. На больших столах, перепачканных мелом, в беспорядке валялись разнокалиберные ножницы и выкройки. В глубине помещения, за швейной машинкой «Зингер», сидел сгорбленный старичок в клетчатом жилете и с портновским «сантиметром» на шее. От входа я видел только его макушку с редкими седыми волосами, зачесанными на прямой пробор. При моем появлении старик поднял голову, и я увидел его лицо — сморщенное, как печеное яблоко, с большими очками в роговой оправе.
— Доброе утро, герр лейтенант, — сказал он скрипучим голосом, с нотками недовольства, что его оторвали от работы. — Чем обязан?
— Доброе утро, герр Целлер, — ответил я вежливо. — Мне нужен новый мундир.
Старик окинул меня критическим взглядом и произнес с язвительной улыбкой:
— Месяца через три вас устроит? У меня очень много заказов, очень!
— Обратиться к вам мне рекомендовал герр Книппер! — я «выложил на стол» неубиваемый козырь.
При упоминании Книппера лицо старика изменилось. Недовольство исчезло, сменившись чем–то вроде уважения.
— А, так это вы фронтовик с множеством наград, недавно приехавший прямо из госпиталя? Ганс вчера рассказывал о вас, — сказал Целлер, и голос его потеплел. — Проходите, герр лейтенант, проходите.
Портной встал из–за машинки, и я увидел, какой он маленький и сухонький — ростом мне едва до плеча. Но двигался старичок быстро и уверенно.
— Раздевайтесь, пожалуйста, — сказал Целлер, помогая мне снять шинель. — Я сниму мерку. Вы знаете, у меня действительно множество заказов, но для друга Ганса я сделаю исключение.
— Я буду вам очень благодарен, если пошьете быстро, — ответил я, снимая мундир. — Сами видите — моя форма старая, потертая, а здесь надо выглядеть прилично.
— Понимаю, понимаю, — закивал Целлер, снимая с шеи сантиметровую ленту. — На фронте вам было не до красот. Давайте–ка посмотрим, что у нас тут.
Он начал снимать мерки, ловко орудуя лентой, записывая результаты карандашом в маленький блокнотик.
— Плечи широкие, — бормотал он себе под нос. — Грудная клетка — объемная. Талия узкая. Сложная фигура, почти треугольник. Под сорок восьмой размер, но с большой корректировкой…
Он отложил «сантиметр» и блокнот, окинул меня придирчивым взглядом и вынес резюме:
— Я сошью вам такой мундир, что штабные крысы удавятся от зависти! Он будет сидеть на вас, как влитой.
— Спасибо, герр Целлер, — сказал я. — Я очень признателен.
— Пустяки, — отмахнулся он. — Для фронтовика ничего не жалко. Я сам старый солдат, Первую мировую прошел, под Барановичами получил ранение. Так что, знаю, что такое окопы и госпитали. — Он вздохнул, покачал головой. — Война — это всегда грязь, кровь и смерть. Но военные всё равно хотят выглядеть красиво.
— Вы правы, герр Целлер, — согласился я и пошутил: —
