в дорогом пальто из темно–серого кашемира с воротником из бобрового меха. Шапка на голове — тоже из бобра, солидная, богатая. В руке — трость с большим серебряным набалдашником, отполированным до блеска. Человек шел не спеша, с достоинством, слегка опираясь на трость.
Богатый немецкий коммерсант, преуспевающий делец, каких много в оккупированных городах. Ни за что не скажешь, что под этим роскошным нарядом скрывается бывший полковник Русской Императорской Армии, а ныне старший лейтенант Красной Армии Игнат Михайлович Павленко, собственной персоной. Выглядел дед Игнат весьма представительно, если не сказать, — авантажно.
Наши взгляды встретились на одно мгновение. Павленко скользнул по мне глазами — сначала равнодушно, как по пустому месту, но потом в них мелькнуло узнавание. Он не стал кивать, улыбаться или как-либо по-иному демонстрировать знакомство. Старик лишь едва заметно смежил веки и спокойным шагом прошествовал мимо. Мы разминулись, как два незнакомца, и каждый двинулся своей дорогой.
В квартиру я вошел ровно в два часа. Петр уже был дома — сидел в гостиной, разбирал покупки. На столе лежали несколько распакованных бумажных свертков, в которых виднелись носки, майки, трусы. Новый мундир и брюки висели на спинке стула — неужели с первого захода нашелся комплект его размера?
— А, пионер, наконец-то! — сказал Валуев, увидев меня. — Я уж хотел тебя искать. Как успехи?
— Выполнил все пункты программы, — ответил я, снимая шинель и вешая её в прихожей. — И даже, можно сказать, перевыполнил.
— Ну-ка, давай, рассказывай, — Петр кивнул на стул. — Садись, перекуси. Я колбасы купил свежей, хлеба, сыра. И пива взял пару бутылок.
Я сел за стол, налил себе темного, густого, с шапкой пены напитка. Отпил глоток — пивасик было отличным, холодным, чуть горьковатым. Валуев нарезал колбасу, хлеб, сыр, пододвинул ко мне.
— Ну? — спросил он коротко, садясь напротив.
— Заходил к «Пастору». Всё чисто, — ответил я, жуя бутерброд. — Магазин приличный, книг много. Я проверил окружение — никого подозрительного. Зашел, назвал пароль, он отозвался правильно. Познакомились. Внешность — точно по описанию Ткаченко. Высокий, плотный, плечистый. Одет прилично, по–немецки говорит. Рукопожатие крепкое.
— О чем говорили? — спросил Валуев.
— Я дал задание: доложить в Центр его собственным шифром, что мы прибыли благополучно и приступили к работе. Попросил подготовить две квартиры в разных концах города — с запасом еды, воды, медикаментов на три дня. И еще — частный дом в пригороде, с подвалом. Сказал, что это не срочно, можно за неделю.
— Как он отреагировал?
— Спокойно. Сказал «сделаем». А насчет дома сказал, что сложнее, но попробует. Просил зайти послезавтра — скажет точнее.
Валуев откинулся на спинку стула, расслабился, налил себе пивка.
— Молодец, всё верно сделал, — резюмировал он. — А почему ты про перевыполнение сказал?
— Когда я вышел от «Пастора» и пошел по Фридрихштрассе, то встретил Игната Михайловича. — Ответил я.
Валуев удивленно поднял брови.
— Павленко?
— Он самый. Шел по улице мне навстречу. Одет как богатый коммерсант, в кашемировое пальто с меховым воротником. Мы встретились взглядами, но даже не кивнули друг другу. Просто разошлись.
— Правильно, — одобрил Валуев. — Нечего вам пока вместе светиться. До поры, до времени. Потом найдем обоснованный для окружающих повод для «знакомства».
— Я тоже так думаю, — кивнул я. — Хорошо бы, нас «познакомили» какие-нибудь «общие знакомые» — тогда вообще подозрений не будет.
— Минск — это «большая деревня», — усмехнулся Валуев. — У нас будет куча вариантов для встречи.
Он отрезал кусок сыра, положил на хлеб, откусил. Прожевал, запил пивом.
— Значит так, — сказал он, помолчав. — Я сегодня вечером пойду в «Варьете», расширю круг общения, так сказать… А тебе надо за ужином с Вондерером в «Норде» встретиться. Пусть доложит, что накопал по планам своего отдела. И спроси его про Корфа. Штурмбанфюрер Корф — это главная опасность. Надо понять, что он тут делает и чем дышит.
— Ага, как с этой гнидой безносой общаться — так это пионер! А как в бордель — так Петя! А давай наоборот? — пошутил я.
— А ты справишься, пионер? — усмехнулся Валуев, но потом посерьезнел. — Я же туда не развлекаться, а работать иду.
— Не перетрудись, работничек! — сказал я и рассмеялся. — Мозоль на рабочем органе не натри!
— Шутки у тебя, пионер… — улыбнулся Петр. Залпом допил пиво, поставил стакан на стол и вытер губы тыльной стороной ладони. — Отдыхай пока. Успеешь на самое дно нырнуть. Еще и надоест.
Я подошел к окну, выглянул на улицу. Несмотря на обеденное время, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово–розовые тона. Снег на крышах горел оранжевым светом, длинные тени тянулись через улицу. Где–то вдалеке лаяла собака, слышались приглушенные расстоянием голоса.
Минск жил своей странной жизнью. Где–то в подвалах сидели голодные люди, боящиеся выходить на улицу. Где–то в ресторанах пили шнапс и ели мясо немецкие офицеры. А мы, маленькая группа разведчиков, пытались изменить эту реальность. Хотя бы чуть–чуть. Хотя бы настолько, чтобы приблизить тот день, когда всё это кончится.
Я отошел от окна, сел в кресло, раскрыл книгу, которую купил у «Пастора» и начал читать, но строчки расплывались перед глазами. Слишком много событий для одного дня. Слишком много напряжения, которое не отпускает ни на минуту.
Я закрыл книгу, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Валуев сидел у стола, чистил «Парабеллум» — методично, спокойно, как заправский мастер. В комнате было тепло, печка гудела, разгоняя холод. За окном медленно сгущались февральские сумерки.
Скоро вечер. Скоро новая встреча. Новая игра со смертью.
Глава 7
Глава 7
6 февраля 1942 года
Вечер
Валуев крутился перед маленьким зеркалом в прихожей, пытаясь в тусклом свете десятиваттной лампочки разглядеть себя со всех сторон. Новый мундир, купленный утром на Кайзерштрассе, сидел на нем отлично — ткань не обтягивала его могучие плечи, не трещала на груди и спине, как на старом. Удивительно все-таки, где Книппер достал комплект формы такого большого размера.
— Ну как? — спросил Петя, поворачиваясь ко мне. — Не стыдно перед барышнями появиться?
— Да ты просто образец немецкого унтер–офицера, — ответил я, откладывая книгу и окидывая товарища внимательным взглядом. — Хоть сейчас на плакат «Стань гордостью Вермахта!»
Валуев хмыкнул, поправил воротник.
— Это хорошо!
