Я же не для потаскух стараюсь — в этом мундире фрицы должны принимать меня за своего. А у старослужащих глаз намётан — малейшее несоответствие улавливает. По себе знаю — гляжу на какого-нибудь молодого красноармейца, и в голове буквально сирена воет — гимнастерка на груди топорщится, у пояса лишние складки, обувь нечищена! Как обезьяна безволосая!
Я тихо засмеялся — это у Пети так проявляется «синдром прапорщика».
— Ты главное швабский акцент не забывай включать, — посоветовал я.
— Учи ученого, — отмахнулся Петр.
Он надел шинель, опоясался, подошел к столу, взял «Парабеллум», машинально проверил магазин и предохранитель, убрал пистолет в кобуру. В карман брюк положил «Вальтер».
— Ладно, пионер, я двинул. Ты когда вернешься?
— Часам к десяти.
— Добро. Встречаемся здесь. Если что — уходи из города по запасному маршруту.
— Ты там в «Варьете» особо не увлекайся, — усмехнулся я. — И про презервативы не забудь. А то намотаешь чего-нибудь на конец.
Валуев уже взялся за ручку двери, но обернулся, сверкнув глазами.
— Шутки у тебя, пионер, одна другой хлеще. И где ты такого нахватался?
— Книжек много разных прочитал, — я снова взял в руки томик Манна и демонстративно раскрыл его на середине.
— Ну–ну, книгочей, — Петр открыл дверь, вышел на лестничную площадку и громко сказал по-немецки, чтобы услышала соседка: — Хорошего отдыха, Вернер!
Дверь захлопнулась. Я остался один. Несколько минут посидел неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам Валуева и легкому шебуршанию в соседней квартире — пани Ядвига явно «тёрла» уши в прихожей. Потом встал, надел свой старенький потертый мундир, тщательно застегнул все пуговицы, надвинул на левую бровь фуражку, придавая себе вид «лихой и придурковатый», оглядел себя в зеркале. Отражение посмотрело на меня усталыми глазами молодого, лет двадцати, лейтенанта Вермахта, с жесткой складкой у губ. Именно таким и должен быть фронтовик, прошедший через ад Восточного фронта.
Я проверил «Браунинг» и «Парабеллум», облачился в шинель, махнул обувной щеткой по сапогам, сказал сам себе «С богом», и вышел.
На улице уже давно стемнело. Февральский вечер опустился на Минск быстро, как падает тяжелая портьера в конце спектакля. Фонари на Юбилейной горели редко, словно немцы экономили электричество, зато ресторан «Норд» встретил меня потоками яркого света. Давешний швейцар у входа вытянулся, кивнул, словно старому знакомому, предупредительно распахнул передо мной дверь.
— Добрый вечер, герр лейтенант, — приветствовал он меня. — Рад снова вас видеть!
— Добрый вечер, любезный, — барственно бросил я, кладя в ладонь швейцара купюру в пять марок.
Внутри привычно пахло дорогим табаком и еще чем–то сладким — вроде свежеиспеченного печенья. Я снял шинель, фуражку, перевесил ремень с кобурой на мундир, расправил складки, провел рукой по волосам и прошел в зал.
В сравнении со вчерашним вечером посетителей оказалось мало. Возможно, время еще было слишком раннее — около шести. Сейчас в зале сидело всего три–четыре небольших компании. За столиком у окна расположились два пожилых майора с рюмками шнапса в руках — уже изрядно набравшихся, судя по неловким движениям. У рояля на небольшой эстраде сегодня сидел пожилой пианист в смокинге и наигрывал что–то негромкое.
Я на полном автомате выбрал столик в углу, с хорошим обзором. Сел лицом к двери, спиной к стене. Официант — молодой парень в белой рубашке и черном жилете — подошел мгновенно, словно вырос из–под земли.
— Добрый вечер, герр лейтенант. Что желаете?
— Пиво, — сказал я. — Темное. И гренки с сыром.
— Слушаюсь.
Он исчез так же быстро, как появился. Я откинулся на спинку стула, положил руки на стол, расслабился. Пианист заиграл что–то из старых немецких шлягеров — кажется, «Lili Marleen». Мелодия плыла по залу, создавая атмосферу уюта и фальшивого спокойствия.
Фон Вондерер появился минут через десять, сразу же целенаправленно двинувшись к своему постоянному столику, в отгороженный ширмами «кабинет». Он пришел не один — с ним был Эрик Мертенс. «Доберман» окинул зал быстрым, цепким взглядом, сразу увидел меня, и кивком подбородка указал шефу на мое присутствие. Майор резко остановился, медленно повернул голову в мою сторону.
Даже на таком расстоянии я увидел, как дернулось лицо абверовца. Черная повязка на месте носа делала его выражение почти гротескным — ненависть и ярость казались гримасой веселья. Вондерер что–то коротко сказал Мертенсу. Тот бросил на меня еще один взгляд и прошел в «кабинет» один. А майор решительно направился к моему столику.
Он шел медленно, с достоинством, как и подобает немецкому офицеру. Форма сидела на нем безупречно, сапоги, начищенные до зеркального блеска, отбрасывали на мебель «зайчики». Только «черный квадрат» на его арийской морде нарушал гармонию.
— Добрый вечер, герр лейтенант, — сказал он, останавливаясь у моего столика. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, каких усилий ему это стоит — майора буквально трясло от ненависти. — Не возражаете, если я присоединюсь?
— Прошу, герр майор, — я указал на стул напротив. — Буду рад компании.
Вондерер изящно сел. Жестом подозвал официанта.
— Коньяк. Французский.
— Слушаюсь, герр майор, — официант вопросительно посмотрел на меня, я в ответ молча отхлебнул пивасика и громко хрустнул гренкой, показывая, что вполне удовлетворен своим бухлишком и «повышать градус» не собираюсь.
Официант, правильно поняв мой бессловесный посыл, умчался. А фон Вондерер уставился на меня, как пишут в романах, «пылающим взором», словно пытаясь прожечь на теле дырки. Я выдержал его ментальный напор, не отводя глаз.
— А ты наглец, Игорь, — тихо сказал майор по–русски. — Невероятный наглец. Явиться в ресторан, где бывает половина офицерского корпуса Минска…
— Ты предлагаешь мне сидеть в квартире и читать книги, милый Вольфганг? — так же тихо ответил я, но на своем безупречном немецком с берлинским выговором. — Я же лейтенант Вермахта. Имею право посещать общественные места.
— Ты русский агент! — прошипел Вондерер, наклоняясь через стол. — И если кто–то узнает…
— То ты отправишься со мной, — перебил я спокойно. — И вообще, откуда столько страсти, милый Вольфганг? Веди себя спокойно, как профессионал.
Принесли коньяк в снифтере — пузатом бокале на низкой ножке. Вондерер мгновенно высосал янтарную жидкость, как тепленькое молочко и жестом велел официанту повторить. Второй бокал появился на столе через минуту. Майор к тому времени успел немного успокоиться и перестал сверлить меня своими буркалами. Но доброго совета — вести себя, как профи, не послушался.
— За упокой души твоей… матери,
