Падение - Тим Волков

И в этот момент всё произошло так быстро, что сознание отказалось это воспринимать.

Лаврентий, который всё это время стоял позади меня, вдруг метнулся вперёд. В его руке блеснуло что-то тёмное. Раздался оглушительный. Следом второй.

Сергей Владимирович Оболенский не вскрикнул. Он просто осел на пол, прижавшись спиной к открытой дверце сейфа. На его белой рубашке быстро расползалось алое пятно.

Я застыл, не в силах пошевелиться. В ушах звенело от выстрелов. Глаза отказывались отрываться от этого пятна, которое становилось всё больше и больше.

Убили… Друга моего убили… Из-за меня…

Лаврентий нагнулся над телом. Его движения были быстрыми, деловитыми, словно ничего и не произошло. Он запустил руку внутрь сейфа и стал вытаскивать оттуда пачки денег. Не только советские червонцы — мелькали иностранные банкноты, золотые монеты в холщовых мешочках. Брал все. Он совал их в глубокие карманы своего пальто, в специально прихваченную холщовую сумку. Его лицо было сосредоточенным, как у рабочего на конвейере. Ни страха, ни сожаления. Только жадность и расчёт.

Он даже не посмотрел на марку, которая так и лежала на столе в своём альбомчике. Она была ему уже не нужна. Это был лишь предлог. Приманка. А настоящей добычей был этот сейф, о котором он, видимо, знал или догадывался.

Только когда карманы оттянулись, он обернулся ко мне. Его глаза были пустыми.

— Всё, Аркаша. Поехали. Быстро.

Я не мог двинуться с места. Я смотрел на бездыханное тело Оболенского, на лицо, которое минуту назад было живым и заинтересованным. На кровь, медленно растекающуюся по узорному персидскому ковру.

— Ты… ты убил его, — прошептал я, и мой голос прозвучал как чужой.

— Он сам виноват! — резко бросил Лаврентий, хватая меня за руку и таща к выходу. — Кто хранит такие деньги дома? Самоубийца! Мы просто… ускорили процесс. Теперь у нас есть всё. Всё, понимаешь? Мы можем жить. Настоящей жизнью!

Но его слова не доходили до меня. В голове гудело только одно: я был соучастником. Я привёл убийцу в этот дом. Я сидел и молчал, пока моего старого знакомца, человека, который доверился мне, хладнокровно застрелили у меня на глазах. Из-за денег. Из-за этой жалкой, грошовой аферы с маркой, которая оказалась всего лишь ключом к настоящему грабежу.

Я — не просто мошенник. Я — соучастник убийства. И нет мне прощения. Ни от людей, ни от Бога, в которого я уже не верю. Ни даже от моего собственного, разбитого сердца.

— Нет.

— Что «нет»? Не время для капризов. Идём. — Лаврентий обернулся, недовольно нахмурившись.

— Я не пойду с тобой. Ты… ты убил его. Я видел. Я всё видел. — Я попытался вдохнуть полной грудью, но боль сжала лёгкие тисками. — Я пойду… пойду в милицию. Всё расскажу. Всё.

В его глазах что-то щёлкнуло. Всё тепло, вся показная братская хитрость исчезли в мгновение ока. Осталась только сталь. Холодная, отполированная жестокость. Его лицо стало маской — непроницаемой и смертельной.

— В милицию, — повторил он медленно, растягивая слова. — Ну что ж… Решил стать честным, Аркадий Егорович? Поздно. Ты уже в грязи по уши.

Он поднял руку. Я увидел чёрный круг дула.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я рванулся от двери, в прихожую. Оглушительный хлопок ударил по ушам. Что-то со свистом просвистело у виска и разбило стекло шкафа за моей спиной. Звон падающих осколков, крик в собственной голове: «Беги!»

Я бежал — спотыкаясь о собственные ноги, хватая ртом липкий, пыльный воздух коридора. Помнил только одно: чёрный ход. Слуга когда-то показывал. Я нащупал скобку, рванул дверь на себя и вывалился в тёмный, вонючий двор. Сзади — тяжёлый топот. Второй выстрел. Пуля шлёпнулась в сырую землю у моих ног.

Тьма переулков поглотила меня. Я метнулся налево, направо, под забор, через груду развалин. Сердце колотилось нестерпимо, каждый удар отдавался в висках и в челюсти, глухая боль за грудиной разливалась горячей волной, сковывая дыхание. Я хрипел, как загнанный зверь. А он… он бежал легко. Я слышал его шаги — ровные, преследующие. Он не спешил. Он знал, что я не уйду. Что сердце моё сейчас само добьёт меня за него.

Вокзал. Мысль вспыхнула, как последняя спичка. Толпа. Поезда.

Я вылетел на перрон, едва не упав под ноги какой-то женщине с узлом. Глаза застилал пот и пелена. Я искал глазами надписи, таблички. «Зарное». Где-то видел это расписание… малая станция, глухомань… там можно спрятаться.

Гудок. Шипение пара. Состав трогался.

Последний прилив адреналина. Я бросился к ближайшему вагону, схватился за холодную, липкую ручку подножки. Какая-то женщина в форме что-то крикнула, пытаясь оттолкнуть меня. Я вгляделся в неё своим перекошенным лицом — и она отшатнулась, испуганно замолчав. Я втянулся внутрь, рухнул на деревянную лавку в полутьме.

Через запотевшее стекло я увидел его. Он стоял на перроне, неподвижный, как столб. Не бежал, не кричал. Просто смотрел. Его взгляд, тяжёлый и обещающий, прошёл сквозь стекло, через расстояние, и впился в меня. «Я найду тебя», — говорил этот взгляд. «Где бы ты ни был».

Больше я не думал. Существовала только боль. Она поселилась в груди, раздулась, стала больше меня самого. Она душила, давила, выжимала из меня жизнь с каждым стуком колёс. Картинки мелькали перед закрытыми веками: изящный почерк на конверте, алое пятно на ковре, жадные пальцы Лаврентия, сгребающие золото. Я был соучастником. Я был трусом. И теперь я умирал. Справедливо.

Когда поезд остановился, я понял, что не могу пошевелить ногами. Пришлось волоком, цепляясь руками, выползать из вагона на пустой, залитый мутным лунным светом пятачок. Было тихо и пустынно. Воздух пах дымом и мокрой травой. Я сделал несколько шагов, пошатываясь. Куда? Милиция? Да кто здесь поверит полумертвому бродяге в дорогом пиджаке?

И тогда плита, что уже час давила мне на грудь, раздавила окончательно. Боль стала абсолютной, вселенской. Она вытеснила свет, звук, мысль. Я перестал дышать. Мир накренился, поплыл, съехал в серую, беззвучную муть.

Я почувствовал, как падаю. И в последнее мгновение, перед тем как погрузиться в полную, сладкую тьму небытия, я ощутил, как чьи-то сильные руки ловят моё тело на лету. Смутные голоса, обрывки фраз:

— … что с ним?..

— … дышать не может, гляди…

— Сердце!

— … в больницу, живо!..

Дальше — ничего. Только тишина и мрак, из которого я выбрался лишь для того, чтобы увидеть над собой усталое,