уже мысленно проел в голодных снах.
Я, используя служебные каналы, обеспечил «техническое задание». Официальная бумага из Наркомпути о необходимости срочного выпуска «служебных почтовых марок ограниченного тиража для секретной переписки между уездными комитетами по особому списку». Всё по форме, с гербовой печатью. Чушь, конечно, но на фоне хаоса Гражданской войны такие бумаги рождались и не с такими формулировками.
Плотников, трясясь от страха и жадности, нашёл старенький ручной пресс и краску. Художника нашли из местных, бывшего иконописца. Нарисовал он смесь герба РСФСР с колосьями и молотом, в углу — аббревиатуру «ШУИК» (Шумиловский Уездный Исполнительный Комитет). Получилось грубо, но с претензией на официальность. Именно это и должно было сойти за «провинциальную редкость».
Отпечатали нужное количество экземпляров. Я помню, как держал их в руках там, в каморке Плотникова. Тёплая еще бумага, запах типографской краски. По сути — клочки бумаги, которые должны были стать моим билетом в иную жизнь. И моей петлёй.
Церемонию уничтожения провели через три дня. Лаврентий подобрал «комиссию»: два седых, уважаемых в уезде старика-инвалида (один без ноги, другой — с Георгиевским крестом на потертой гимнастерке) и местного учителя, оглушённого голодом и всеобщим распадом. Им сказали, что это — акт борьбы с буржуазными пережитками, что эти марки — символ ненужной бюрократии, и партия велит их уничтожить, оставив один экземпляр для музея революции.
Они верили или делали вид — не знаю. Плотников, бледный как смерть, дрожащей рукой бросил марки в печку «буржуйки». Пламя лизнуло бумагу, она почернела, свернулась в пепел. Учитель что-то торжественно записал в протокол. Старики кивнули. Лаврентий стоял с каменным лицом. Я смотрел, и у меня во рту был вкус гари и собственной низости.
Акт составили. Красивый документ на бланке исполкома, с подписями и печатями. В нём было сказано, что «весь тираж служебных марок ШУИК, состоящий из ста экземпляров, уничтожен в связи с изменением порядка делопроизводства». Подлог был гениален в своей простоте. Для постороннего глаза — уничтожили ВЕСЬ тираж. Для посвящённых — один экземпляр, «музейный», чудесным образом уцелел. Этот экземпляр Плотников передал мне.
Выйдя на морозный воздух, я глубоко вдохнул. Казалось, дело сделано. Осталось лишь пустить слух в нужные уши, найти покупателя среди петроградских спекулянтов или, через агентуру, за границу. Лаврентий уже потирал руки, строя планы.
Моё сердце, предчувствуя беду, в тот день ныло особенно сильно.
Глава 10
Аркадий Егорович замолчал, выдохшись. Его лицо, освещённое тусклым светом из коридора, было покрыто испариной. Рассказ явно отнял силы. Иван Павлович сидел на табурете у койки, не перебивая, слушая этот поток стыда, страха и отчаяния. Врач в нём отмечал нарастающую тахикардию, одышку пациента — стресс от воспоминаний был колоссальным. Но прерывать нельзя было. Это исповедь, и её нужно было выслушать до конца.
Доктор молча поднялся, налил из графина в гранёный стакан воды, осторожно приподнял голову Зарудного и поднёс к его пересохшим губам.
— Пейте маленькими глотками. Не спешите.
Пациент послушно сделал несколько глотков, потом откинулся на подушку, закрыв глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось.
— И что дальше? — тихо спросил Иван Павлович, ставя стакан на тумбочку. Его голос был лишён осуждения, лишь спокойное, профессиональное внимание. — Вы написали письмо?
Аркадий Егорович медленно кивнул, не открывая глаз, будто стыдясь смотреть на своего спасителя.
— Написал, — прошептал он. — Под диктовку…
Он снова закрыл глаза, и его лицо исказила гримаса боли — уже не столько физической, сколько душевной.
— Если хотите, то мы можем… — начал Иван Павлович, но Аркадий Егорович закачал головой.
— Нет. Мне нужно рассказать. Слушайте… и не перебивайте… пожалуйста…
* * *
…Лаврентий не оставлял меня в покое. «Пиши, Аркаша, пиши! — шипел он, суя мне в руки перо. — Нужен человек с деньгами и без лишних вопросов. Ты же помнишь Оболенского? Сергея Владимировича? Он идеально подойдет. Человек из прошлого, с деньгами, и главное — марки для него как воздух. Пиши, что есть редкая вещица, что хочешь предложить именно ему, старому знакомцу».
Я взял перо. Бумага лежала передо мной белая и чистая, а мне казалось, будто я собираюсь марать её собственной кровью. Как начать? «Многоуважаемый Сергей Владимирович…» Каждая буква давалась с трудом. Я вспоминал его — Сергея Владимировича Оболенского. Тихий, всегда учтивый господин с седыми волосами и внимательными глазами. Мы сидели с ним когда-то в его кабинете, заставленном альбомами, и он показывал мне свою гордость — «Голубой Маврикий». Не для хвастовства, а как делятся самым сокровенным. А я сейчас… я собирался подсунуть ему грубую подделку, выдав за раритет. Использовать его доверие, его страсть, чтобы выманить деньги. Меня тошнило от самой мысли.
Но Лаврентий стоял за спиной. Я чувствовал его взгляд на затылке, как прицел. Уж не знаю что со мной стало в тот момент. Он словно гипнозом меня одурманил. И я написал. Уклончиво, осторожно, как учили: «…вещица, которая может представлять интерес… исключительная редкость… служебная марка… мизерный, практически уничтоженный тираж…» Каждое слово было ложью. Каждая фраза — предательством. Я писал о «конфиденциальности» и «понимающем взгляде истинного ценителя», а сам чувствовал себя последним негодяем.
Письмо отправили через какого-то вертлявого тихоню, бывшего лакея Оболенского. Дни ожидания стали для меня пыткой. Я не мог есть, не мог спать. Сердце колотилось неровно, боль за грудиной стала моим постоянным спутником. Я то надеялся, что он не ответит, что проигнорирует, то впадал в ужас от мысли, что он уже всё понял и пошёл с этим письмом прямиком в ЧК.
А потом пришёл ответ. Конверт из плотной, дорогой бумаги. Я узнал почерк — тот самый, аккуратный, с изящными росчерками, каким были подписаны все его каталоги. Руки дрожали, когда я вскрывал его.
«Глубокоуважаемый Аркадий Егорович!..»
Я читал, и по спине полз холодный пот. Он благодарил за доверие. Говорил о «живейшем интересе». Называл редкости нашего времени — «особой исторической ценностью». И соглашался на встречу. Гарантировал «полную деликатность». Каждое его слово, вежливое, тёплое, било меня по совести с такой силой, что я физически согнулся, схватившись за грудь.
Лаврентий, прочитав через плечо, хлопнул меня по спине.
— Видишь, Аркаша? Клюнул! Рыбка на крючке! Теперь главное — не спугнуть.
Он уже строил планы: где встретиться, как вести себя, какую сумму назвать. Его глаза горели жадным огнём. А я смотрел на этот изящный почерк и думал только об одном: я не просто мошенник. Я — Иуда, продающий друга за тридцать
