Падение - Тим Волков

Я насторожился. Коллекционированием я не кичился, знали о ней единицы.

— Бросить? Нет, — ответил я осторожно. — Это единственное, что спасает нервы. Время не простое, сам понимаешь. А тут — отдушина.

— И дорогое увлечение, — вздохнул Лаврентий, беря со стола пресс-папье и рассматривая его на свет. — Особенно теперь, когда настоящие раритеты на вес золота. Должно быть, знатоков и покупателей на такой товар в твоем кругу хватает?

Вопрос повис в воздухе, простой и вместе с тем неестественный. Зачем ему? Денег занять? Но просить он не торопился.

— Есть некоторые знакомые, — сухо признал я. — В Петрограде, за границей. Люди с деньгами и страстью. Почему спрашиваешь?

Лаврентий положил пресс-папье на место. Подошел к окну, спиной ко мне, глядя на санный путь внизу.

— Потому что есть одно дело, Аркаша. По маркам, — он обернулся, и хитринка в его глазах сменилась чем-то жестким, деловым. — Дело серьезное. Выгодное. И… тихое. Требует человека с твоими связями и с твоей… осторожностью. Но здесь говорить нельзя.

Он посмотел на меня, оценивая реакцию.

— Встретимся вечером. Знаешь «Якорь», трактирчик у Курского вокзала? В восемь. Там и поговорим. Как в старые времена.

Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. И уходя, он снова бросил взгляд на сейф. Будто уже знал, что внутри лежит не только альбом с «Голубым Маврикием».

* * *

«Якорь» у Курского вокзала был не трактиром, а пристанью для отребья. Воздух густой от махорочного дыма, запах щей и дешевого самогона. Мы сели в углу, за столом с липкой, иссеченной ножами столешницей. Лаврентий заказал водки, выпил сразу, без закуски, будто для храбрости.

— Слушай, Аркаша, — начал он, понизив голос и наклонившись через стол. Глаза его блестели в свете коптилки. — Ты человек с положением. В Наркомпути, связи… И у тебя есть эта твоя слабость, про которую знают кое-кто из нужных людей. Это можно обернуть. Не для себя, понимаешь? Для дела. Для голодающих детей, черт возьми, если хочешь пафоса.

Я молчал, давая ему говорить. Чувство, похожее на тошноту, уже начало подниматься где-то под ложечкой.

— Вот смотри, — он оглянулся и вытащил из-за пазухи потрепанный блокнот, быстро набросал на листке схему. — Есть у тебя в подчинении, ну или в сфере влияния, учреждение с почтовыми функциями? Хоть какое-нибудь управление связи в глухом уезде? Губернском, что ли, исполкоме?

— Может быть, — скупо ответил я.

— Отлично. Там есть свой бланк, своя печать? Есть. Значит, может быть и своя… служебная марка. Ну, для внутренней переписки, для пакетов особой важности. Так? Мы уговариваем тамошнего начальника связи — человека, понятное дело, преданного делу революции, но не чуждого материальных стимулов — выпустить такую марку. Мизернейший тираж. Скажем… сто экземпляров.

Он посмотрел на меня, ища понимания. Я кивнул, чтобы он продолжал. Сердце начало стучать глухо и тяжело, будто предчувствуя тот самый приступ, что свалит меня позже на шоссе.

— Выпускаем. После чего, — Лаврентий ударил пальцем по столу, — собираем комиссию. Из самых уважаемых, неподкупных товарищей на местах. Убеленных сединами старых большевиков, скажем. Или героев труда. При них, с соблюдением всей формальности, девяносто девять марок — торжественно уничтожаем. Причина — брак печати. Сжигаем в пепельнице. И составляем акт. С подписями, печатями. Акт об уничтожении всего тиража.

Он сделал паузу, дав мне осознать изящество аферы.

— Оставшаяся марка, естественно, остается. У тебя. Известие об этой уникальной операции, об акте, мы через надежные, конфиденциальные каналы пускаем в филателистическую среду. И в Петрограде, и, главное, — за границу. Понимаешь? На рынке появляется абсолютно легитимная, документированно редкая вещь. Единственный уцелевший экземпляр служебной марки такого-то уездного Совета рабочих и крестьянских депутатов за 1919 год! Раритет исторический! За нее коллекционеры, эти чудаки, отдадут… — он выдохнул, и в его голосе прозвучала настоящая жадность, — отдадут очень много. Валютой. Золотом. Чего там только нет у этих нэпманов да заграничных буржуев.

Он откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. Схема была стара как мир. Вариация на тему «раритетного тиража». Но в наших условиях, с нашими должностями и бланками… Это была уже не афера мелкого жулика. Это была диверсия. Государственное преступление, прикрытое филателистическим флером. И пахло оно не деньгами, а расстрелом.

— И где в этой схеме место для «голодающих детей»? — спросил я, и мой голос прозвучал странно отстраненно.

Лаврентий махнул рукой.

— Детали, Аркаша, детали! Часть, конечно, пойдет на подкуп, на организацию. Но львиную долю — в наше общее дело. В будущее. Или тебе в этой конторе, — он кивнул в сторону Тверской, — платят золотыми червонцами? Мы с тобой делаем один умный ход, и мы обеспечены. Навсегда.

Он посмотрел на меня с ожиданием, с тем самым выражением однокашника, готового на авантюру, которое я помнил с училищных времен. Но за этим выражением я теперь видел холодный расчет и отчаяние загнанного в угол человека. И понимал, что сказав «нет», я приобретаю в его лице смертельного врага. А сказав «да»… сказав «да», я подписываю себе приговор сам.

Я медленно допил свою водку. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

* * *

Я согласился.

Слова Лаврентия падали в тишину моего кабинета, уже после той встречи в «Якоре», как капли стыда. Каждая — обжигающая. Но я кивал. Причины были низменны и оттого — неопровержимы. Деньги. Не для роскоши — для выживания. Для жены, у которой от голодных отеков мертвели ноги. Для дочери, которую уже вторую неделю нечем было лечить от «испанки». Аптеки пустовали, за импортный хинин или даже за простой стрептоцид просили золото. Моей зарплаты хватало на пайку чёрного хлеба и казённые щи. А ещё… ещё было сердце. Эта тупая, сжимающая злодейка за грудиной, которая напоминала о себе всё чаще. Нужен был покой, хорошая еда, лекарства — всё то, что нельзя было достать по карточкам. Страх оказался сильнее совести. Или я просто убедил себя, что это — разовая сделка, после которой я выберусь, сяду на диету, вылечу семью, а потом уж займусь искуплением.

Мы действовали быстро и осторожно. Для операции Лаврентий выбрал Шумиловский уездный исполком. Глухомань, где все друг друга знают и где начальник связи, товарищ Плотников, был человеком простым и, как выяснилось, сильно нуждавшимся. Ему пообещали долю, которую он, судя по всему,