Падение - Тим Волков

* * *

Аркадий Егорович замолчал. Казалось, последние силы покинули его вместе с этим страшным финалом истории. Он лежал, глядя в потолок широко открытыми глазами, в которых застыл ужас от пережитого и леденящая душу ясность.

Иван Павлович сидел неподвижно.

— Я виноват в его смерти, доктор, — тихо, но отчётливо произнёс Зарудный, не отводя взгляда от потолка. — Я привёл волка в овчарню. Я мог остановить это. Хотя бы попытаться. Но я струсил. И теперь Сергей Владимирович мёртв. Из-за меня. Из-за моей слабости, моей жадности, моего страха.

Он медленно повернул голову, и его глаза, полные муки, встретились с глазами Ивана Павловича.

— Вы должны позвать полицию. Чека. Кого угодно. Я должен ответить. Я готов. Вот моя просьба. Но… — в его голосе прозвучала новая, острая нота страха, — … но сначала вы должны защитить меня. От него. От Лаврентия.

Аркадий Егорович попытался приподняться на локте, но слабость снова прижала его к подушке.

— Он придёт сюда. Обязательно придёт. Он знает, что я жив. Знает, что я здесь, в Зарном. Я был для него пешкой, а теперь стал угрозой. Единственным свидетелем. Он не оставит меня в живых. Он убьёт меня, как убил Оболенского. Холодно, спокойно. Чтобы замести следы.

Он сжал край простыни тонкими, ослабевшими пальцами.

— Доктор… Иван Павлович… Умоляю вас. До того, как вы сдадите меня властям… не дайте ему добраться до меня. Он хитёр, беспощаден и у него теперь много денег. Он найдёт способ проникнуть даже сюда. Поставьте охрану. Спрячьте меня. Что угодно. Я заслуживаю тюрьмы, я заслуживаю расстрела, но не хочу умирать от его руки в этой палате. Не хочу, чтобы он… — голос Зарудного сорвался, — … чтобы он добил меня, как добивают раненого зверя.

Иван Павлович глубоко вздохнул. Перед ним лежал сломленный человек, раздавленный грузом собственной вины и страхом перед бывшим сообщником. Врач в нём кричал, что пациенту нужен покой, что любой стресс сейчас может оказаться смертельным. Но гражданин, человек, столкнувшийся с чудовищным преступлением, понимал — покой здесь уже невозможен. Лаврентий, каким бы он ни был, действительно представлял смертельную угрозу.

— Лежите спокойно, Аркадий Егорович, — сказал Иван Павлович, вставая. Голос его звучал твёрдо, обретая ту самую командирскую интонацию, которую знали в наркомате. — Никто сюда не проникнет. Вы под защитой. Вы…

Договорить он не успел — его грубо прервал громкий стук в дверь.

Глава 11

Стук в дверь повторился.

Иван Павлович вздрогнул, его рука инстинктивно потянулась к поясу, где покоился пистолет. Взгляд метнулся к Зарудному — тот спал тяжёлым, морфийным сном, но на лбу выступили капельки пота, будто он чувствовал угрозу даже в забытьи.

— Кто там? — резко спросил доктор, не открывая.

— Это я, Иван Павлович. Аглая.

Он выдохнул, почувствовав, как напряженные мышцы спины на мгновение отпустило. Открыл дверь.

На пороге и в самом деле стояла Аглая. Лицо её, обычно уставшее и серьёзное, теперь казалось просветлённым, глаза сияли облегчением.

— Простите, что так поздно. Сыночку полегчало, жар спал. Я подумала… вы тут одни, а я своё дежурство с вас сниму. Вы же всю ночь не спали.

Иван Павлович кивнул, пропуская её в ординаторскую. И вдруг почувствовал, что и в самом деле устал.

— Спасибо, Аглая. Действительно, было нелегко. — Он провёл рукой по лицу. — В процедурной — тяжёлый больной. Инфаркт. Аркадий Егорович Зарудный, начальник из Наркомпути. Состояние стабилизировал, но крайне нестабильное. Никаких волнений, никаких посетителей. Морфий при болях, вот история. — Он протянул ей исписанный листок. — Дежурить у его палаты. Если что-то пойдёт не так — будите меня немедленно, я в «Гранд-Отеле».

— Поняла, Иван Павлович. Не беспокойтесь. Идите, отдохните.

Он ещё раз заглянул в палату к Зарудному. Тот бредил во сне, губы шептали что-то невнятное: «…не тронь… марки… прости…». Иван Павлович поправил одеяло, потушил лишнюю лампу и вышел, натягивая пальто.

Ночь встретила его хрустальной тишиной. Луна, круглая и холодная, заливала серебром ухабистую больничную улицу, превращая лужи в чёрные провалы, а заборы — в зубчатые тени.

Дорога была недолгой, через пустырь, мимо спящих домишек с закрытыми ставнями. Но уже через пару минут у него между лопаток зашевелился тот самый, хорошо знакомый холодок. Ощущение что следят.

Иван Павлович замедлил шаг, будто поправляя перчатку, и боковым зрением скользнул по темноте позади. Ничего. Только лунные тени от деревьев. Он пошёл дальше, нарочито громко стуча каблуками по промёрзшей земле. И снова — чувство. Не звук шагов, не шорох. Просто присутствие. Чья-то напряжённая, сконцентрированная тишина, встроенная в ночную тишь. Следят?

Он свернул с дорожки, сделав вид, что проверяет калитку чужого дома. Пауза. И тогда, из-за угла сарая метрах в тридцати позади, мелькнула и исчезла тень. Человеческая.

«Могли выследить. Узнать, где работает доктор, который принял „того самого“ больного. Или просто караулят у больницы всех, кто выходит».

Он не стал оглядываться снова и не побежал. Победа — показать, что не заметил. Иван Павлович просто ускорил шаг. Обошел улицу, свернул к домику Степановых и мимо него окольными только ему известными путями вернулся к больнице. Понял — оставлять сейчас Зарудного и Аглаю опасно.

В приёмной было тихо. Аглая сидела у стола, склонившись над журналом, и вздрогнула, увидев его.

— Иван Павлович? Вы вернулись… Что-то забыли?

— Да… забыл. Платок свой, — рассеяно кивнул доктор. — Как больной?

— Я только что померила давление у Аркадия Егоровича. Всё пока держится. Но он какой-то беспокойный, мечется. Дала ему успокоительное. Сама вот, журнал заполняю.

— Хорошо. Я пойду, проверю его. Заодно и платок заберу.

Он шагнул в коридор. Дверь в палату Зарудного была прикрыта. Слишком тихо. Не слышно было ни тяжёлого дыхания, ни стонов. Тишина была густой, вязкой, неестественной.

Он толкнул дверь.

Картина, открывшаяся ему, врезалась в сознание с чёткостью кошмара.

У кровати, спиной к двери, склонился человек в темном пиджаке. В его руках, прижатая к лицу Зарудного, была большая больничная подушка. Ноги Зарудного в слабой агонии судорожно дёргались под одеялом, бессильно шаркая по простыне. Всё происходило почти беззвучно.

«Вот почему Аглая ничего не услышала», — пронеслось в голове у Ивана Павловича с ледяной ясностью.

Он не крикнул. Время для крика прошло. Вместо этого выхватил пистолет из-за пояса и выстрелил. Полумрак палаты не дал точно прицелиться,