автомобилями, тяжелыми ломовыми телегами и этой бесконечной толпой людей.
— Газета! Экстренный выпуск!
Звонкий детский голос перекрыл гул толпы. Мальчишка лет десяти, в огромной не по размеру кепке и рваных ботинках, обмотанных тряпьем, размахивал листом бумаги.
— Крым пал! Врангель бежит! Красные в Севастополе! Красный дракон пожирает Крым! — выкрикивал он сначала по-русски, а затем мгновенно переходил на гортанный местный диалект и повторял то же самое.
Я властно поднял руку и приказал своему рикше остановиться. Коляска дернулась. Тимофей, ехавший следом, тоже притормозил, подозрительно озираясь. У вахмистра прямо началась паранойя на воров и бандитов. Особенно после того, как Соломон подробно пояснил особенности этого города.
Мальчишка мгновенно подскочил ко мне, учуяв запах денег.
Я щелчком отправил ему мелкую серебряную монету. Она сверкнула в сером воздухе, пацан ловко поймал ее на лету. Через секунду в моих руках уже была пахнущая свежей типографской краской местная газетёнка. Я развернул ее.
— Двигай! — крикнул рикше, и мы снова покатились в сторону Фуцзядяня.
Сам принялся изучать новости.
Передовица пестрела кричащими заголовками, набранными крупным шрифтом.
КАТАСТРОФА НА ЮГЕ РОССИИ! КРЫМ ПАЛ!
По срочным телеграфным сообщениям, 14–16 ноября части Красной Армии под командованием большевика Фрунзе прорвали оборону и ворвались на полуостров. Остатки доблестной армии генерала Врангеля в спешном порядке эвакуируются из Севастополя и Керчи на кораблях Черноморского флота в Константинополь. Очевидно, что для Маньчжурии сие трагическое известие означает скорую новую волну беженцев, окончательно потерявших надежду на возвращение в родные пределы.
КИТАЙСКИЙ ВОПРОС: ОТМЕНА ЭКСТЕРРИТОРИАЛЬНОСТИ!
Правительство в Пекине сделало официальное заявление о прекращении признания полномочий дипломатических представителей старой России. В Харбине это уже привело к немедленной ликвидации российских судов и полиции. Город фактически переходит под полный юрисдикционный контроль китайской администрации. Обозреватели отмечают колоссальный хаос в делопроизводстве и правах собственности русских резидентов.
ФИНАНСОВАЯ ЛИХОРАДКА И БРОШЕННЫЕ ГРУЗЫ!
На коммерческих рынках царит полная неразбериха. Японская иена неуклонно укрепляет свои позиции, в то время как местный серебряный «даян» лихорадочно скачет в цене, разоряя коммерсантов. Особую тревогу вызывает ситуация на сортировочных станциях и в пакгаузах, где скапливаются тысячи тонн грузов, предназначавшихся для нужд уже несуществующего Белого правительства. Сие колоссальное имущество стремительно становится добычей для стервятников-спекулянтов и контрабандистов всех мастей.
Я внимательно вчитывался в эти строчки и сразу анализировал информацию.
Расклад предельно ясен. Империя окончательно умерла, правила игры меняются прямо у нас на глазах.
Оторвался от изучения новостей, посмотрел по сторонам. Окружающая реальность стала совсем иной.
Я не заметил, как мы оказались в другой части города. «Русский» Харбин, с его домами в стиле модерн, сменился теснотой и хаосом.
Район Фуцзядянь разительно отличался от респектабельной Пристани и Нового города. Это был настоящий Китай. Узкие, кривые улочки, глухие заборы. Здесь царила суровая азиатская прагматичность. Никакого шика и блеска.
Рикши остановились у границы складов. Мы с Тимохой выбрались из коляски.
— Да чтоб тебя! — выругался я с раздражением глядя вниз.
Ноги мгновенно погрузились по щиколотку в серую кашу из снега и конского навоза.
— И не говорите, Павел Александрович… — хмуро поддакнул Тимоха.
Мы двинулись вперед.
Фуцзядянь встретил нас многоголосым ревом. Это был настоящий человеческий котел.
Сотни кули сновали между складами. Несмотря на холод, они почти все были раздеты по пояс.
Эти чернорабочие тащили на спинах неподъемные тюки с соевыми бобами, ящики с чаем и штабеля кедрового ореха. От их тел шел густой пар, а надрывный кашель сливался с криками надсмотрщиков и лязгом тележных ободов.
Запах здесь был такой, что перехватывало дыхание. Вонь гнилой рыбы, аромат острого имбиря, опиумный душок и человеческий пот.
Склады — угрюмые каменные махины с узкими окнами-бойницами — выстроились вдоль узкого прохода, словно крепостные стены.
Прямо на земле, в куче грязного подтаявшего снега, сидел человек. Точнее, то, что от него осталось.
Это был живой труп. Обрывки стёганой фуфайки, из дыр которой торчала серая вата, едва прикрывали серый, обтянутый кожей скелет. Ноги, обмотанные рваной мешковиной, бедолага подвернул под себя.
Самое интересное, он даже не просил милостыню. Не тянул руку. Его пустые, выцветшие глаза смотрели сквозь людей, в пустоту. Иней застыл на щетине. Казалось, стоит дунуть ветру, и этот призрак просто рассыплется в пыль.
— Господи, помилуй… — прошептал за моей спиной Тимофей. Он левой рукой стянул папаху, а правой — перекрестился.
Мы двинулись дальше. Я уже старался не особо пялиться по сторонам. Все, что попадало в поле зрения, вызывало у меня дикое желание взять обрез и пойти стрелять ублюдков.
Проблема только в том, что обреза нет и совершенно не понятно, кто именно эти ублюдки. Китайцы, которые довели беженцев до такой жизни. Или сами беженцы, которые даже не пытаются изменить положение вещей. Хоть как-то.
Через пару шагов дорогу преградила женщина. Судя по остаткам интеллигентности на осунувшимся лице, она прежде могла быть учительницей или женой чиновника.
Сейчас ее пальто превратилось в грязную ветошь. Волосы напоминали мочало. Под глазами залегли чёрные тени.
В руках она держала сверток из старого тряпья. Оттуда выглядывало бледное, апатичное лицо маленького ребенка.
— Господин… Хлеба… Ради Христа, хоть сухарь, — голос женщины был похож на шелест сухой травы. Она цепляясь за мою шубу свободной рукой и смотрела с таким отчаянием, что мороз по коже.
Тимофей дернулся было к карману, собираясь подать милостыню. Часть монет лежали у вахмистра. Но я придержал его за локоть.
В этом районе, если достанешь деньги при всех — тебя либо раздавят толпой через минуту, либо за тобой увяжется хвост из сотни таких же «теней».
Я быстро огляделся. Нас уже начали окружать подозрительные личности в синих халатах.
— Нельзя, Тимоха. Нельзя.
Сунул руку в карман, достал пару медных «чохов» и, не останавливаясь, сунул их женщине. Это было каплей в море, но большего я сейчас позволить себе не мог. Да и потом, пара монет радикально не решат проблему. Взять женщину с собой — идея совершенно идиотская. Я не могу спасти всю русскую эмиграцию.
Отодвинул нищенку с дороги и ускорил шаг. Хотелось оказаться подальше от всего этого ужаса.
— Слушай, — сказал Тимофею, как только отошли подальше. — Эта особа… С ней был ребёнок. Я тут что подумал… У нас в эшелоне детей полно. Совсем маленькие есть. Чем их кормить-то, если мать от голода с ума сходит и молоко пропало?
Тимофей удивленно вскинул брови, пожал плечами:
— Сиськой, разумеется, ваше сиятельство. Чем же еще? На то мать и дана. Если
