Усмехнулся я, — Всего лишь топливо, чтобы двигатель нашего локомотива не заглох.
Глава 12
Когда мы добрались до сортировочной станции на Восьмой ветке, уже начинало смеркаться. Харбин погружался в морозную, сизую дымку.
Место, которое нам выделил седой чиновник, оказалось именно таким, как я просил — глухим и неприветливым. Пожалуй, даже слишком.
Наш эшелон загнали в самый конец длинного тупика, зажатого между двумя высокими кирпичными пакгаузами. С одной стороны — глухая стена, с другой — ржавые запасные пути, заставленные брошенными платформами.
Возле вагонов было неспокойно. Люди топтались на снегу, кутаясь в шинели, пальто или просто в лохмотья. У кого, что осталось. Некоторые пытались разводить костер из мусора, которого вокруг было предостаточно.
Стоило нашему каравану показаться из-за складов, как толпа замерла. Несколько десятков голодных глаз уставились на сани, груженные едой. В воздухе повисло тяжелое, животное напряжение.
Я окинул взглядом всех присутствующих. Попытался сообразить, сколько еще народу сейчас сидит в вагонах. По всему выходило — немало. Похоже, в моем «акционерном обществе» гораздо больше людей, чем рассчитывал.
От толпы отделился Петр Селиванов. Тяжело ступая по снегу, двинулся навстречу нам с Тимохой. Следом за ним топали сыновья. Каждый из пацанов держал в руке тяжелый, железный прут.
Любопытно.
— Слава Богу, вернулись, Павел Саныч, — выдохнул приказчик. Вид у него был хмурый, расстроенный. — А мы уж тут места себе не находим.
— Что стряслось, Петр? Докладывай.
Селиванов обернулся через плечо, посмотрел на волнующуюся возле вагона толпу. Шагнул ближе ко мне, понизил голос:
— Народ ропщет. Холодно, есть охота. Уголь, что китайцы дали, на исходе, печки еле теплятся. А здешние вроде обещались, но пока ничего не прислали. И тут вот ещё что… Ваше сиятельство, помните господина этого… В очках. Матвея Семёновича Приходько.
— Слушай, но вот очкастого помню. А что он — Матвей Семёнович, впервые слышу. Не озадачивался его именем. Ну да бог с ним. Давай ближе к делу.
— Ага… — кивнул Селиванов, — Так вот… Пока вас не было, он взялся смуту наводить. Ходил по вагонам, людям нашептывал всякую ересь. Мол, князь сбежал, а нас тут на верную смерть бросил.
— Гнида. — Коротко констатировал я. Чем заслужил осуждающий взгляд от Тимофея.
Не то, чтоб вахмистр был не согласен с моей оценкой моральных качеств очкастого. Тут сложно выбрать другие эпитеты. Просто Тимохе не нравилось, как теперь выражается «его сиятельство». Я уже не раз замечал этот недовольный взгляд. Казаку очень уж хотелось сохранить род Арсеньевых в первозданном виде. Князья все же, а не уличные босяки.
— Ну да, — согласился Селиванов. Тяжело вздохнул и продолжил, — Я ему пообещал, извиняюсь, физиономию расквасить, если не замолкнет. А этот… — Петр замялся, подбирая приличные слова, — Этот господин к теплушке нашей пришел, где бабка Арина с мальцом сидят. И начал народ раскачивать. Мол, старуха простушкой только притворяется. Барыня ей точно золотишко да побрякушки на дорогу сунула. «Тряхнуть надо старую!» — орал. «Она на золоте сидит, а мы тут с голоду пухнем!». А люди что? Им лишь бы повод был. Полезли к нашему вагону. Глаза дурные, того гляди растерзают старуху вместе с мальцом. Приходько, значится, впереди всех. Я ему раз сказал — остынь. Два сказал. А он на меня с кулаками, мол, я княжеский прихвостень. Пришлось, уж простите, в зубы дать. Да парни мои прутьями особо ретивых по хребту огрели, чтоб в себя пришли. Бучу мы подавили. А Приходько я за шкирку взял и выкинул. Сказал, сунешься обратно — убью.
Селиванов тяжело вздохнул, виновато опустил голову.
— Вы уж простите, ваше сиятельство. Знаю, не по чину мне такие решения принимать. Вашего слова ждать надобно было. Но больно народец наш разошелся. Виноват. Накажете — приму.
Я слушал Селиванова со спокойным выражением лица. Хотя внутри играл торжественный марш.
Очкастая гнида решила покуситься на мой главный инвестиционный актив. На наследника Строгановых. Если бы толпа добралась до бабки, точно нашли бы золото. А потом перегрызли бы друг другу глотки при дележке. Селиванов не просто подавил бунт. Он спас мою корпорацию от краха в первый же день ее существования. Этот мужик прошел проверку на преданность и адекватность с отличием. Он защитил актив.
Но как руководитель, я не имею права показывать радость и одобрять самоуправство подчиненных. В бизнесе, как и на войне, вертикаль власти должна быть непоколебима.
Сегодня он выгнал очкастого ради благой цели, а завтра решит, что может сам распределять пайки или заключать сделки. Этого допускать нельзя.
Я сурово посмотрел на Селиванова.
— Ты всё правильно сделал, что остановил бунт, Петр. Защитил старуху и мальчишку — за это тебе отдельное спасибо. Но запомни раз и навсегда. — Я окинул приказчика тяжелым взглядом. — Никто не выгоняет людей без моего прямого приказа. Ты должен был скрутить его, связать и дождаться нашего с Тимофеем возвращения. А я бы уже решал, выкинуть бузотёра в снег или повесить на ближайшем семафоре в назидание остальным. Уяснил? Больше никакого самоуправства.
Селиванов вытянулся в струнку, лицо его посветлело. Он был до одури счастлив, что на этот раз дело обошлось выговором.
— Уяснил, Павел Саныч. Как перед Богом, уяснил. Больше ни в жизнь без спросу не решу.
— Вот и отлично, — я хлопнул его по плечу. — Еще проблемы есть?
— Есть, ваше сиятельство. Как не быть? Вот они, стоят, наши проблемы, — указал Селиванов на отдельную группу людей.
На вскидку, человек десять переминались с ноги на ногу чуть в стороне от остальных. На меня они смотрели с такой надеждой, что становилось не по себе. По-моему, каждый готов продать почку, если мне так захочется.
В этой кучке страдальцев заметил несколько знакомых физиономий. Похоже, притащились обратно те, кто ушел сразу после прибытия.
— Первые пташки вернулись. Быстро же они по Харбину нагулялись — я усмехнулся. — Ладно, разберёмся. А насчёт прокорма и обогрева людей — это решим прямо сейчас. Вон, подводы. Прибыли и еда, и уголь.
— Ваше сиятельство. Все сделаем. Один только еще вопрос имеется. Место тут дрянное. — Селиванов нахмурился. — Пока вас не было, вокруг состава бродили какие-то хмыри. Трое. Рожи чисто разбойничьи. Шатались вдоль вагонов, высматривали. Внутрь заглядывали. О женщинах наших расспрашивали у дураков, что на улицу вылезли. Я их спугнул. Наганом. Так они ушли. Но обещались вечером вернуться, с главным
