решение такое предлагаю. Федора Кривого нужно лишить права на станичный надел и его хозяйства. Дом его, скотину, утварь и всякое добро, что имеет какую цену, описать и передать в пользу потерпевших, их у нас немало. Первым делом тем семействам, что от воды потравленной слегли, а также писарю Бабушкину из пришлых долг Кривого вернуть.
В толпе кто-то ахнул, а Федька побледнел еще сильнее.
— Второе, — сказал атаман. — Федора Кривого высечь публично, при народе, десять ударов нагайкой ему выписать, в наказание и в науку всем нам.
— Третье, — голос Строева стал жестче. — После наказания изгнать Кривого из Волынской навсегда, и из Войска выписать. Кто даст ему приют в станице или станет укрывать, тот против решения круга встанет.
Казаки загомонили сильнее. Наказание выходило очень суровое, но и деяние было ему под стать. Потому галдели больше одобрительно.
Федька чуть покачнулся, ноги, похоже, худо слушались.
— А жена Федора, — продолжил Гаврила Трофимович, переждав гвалт, — вольна сама решать. Хочет идти с мужем, никто силой держать не станет. Хочет остаться в Волынской, то будет под защитой общины. Вины на ней нет и отец Василий поможет ей пройти испытания, устроит развод по всем правилам, как и положено. На произвол судьбы ее общество не бросит.
Жена Кривого закрыла лицо руками и зарыдала уже в голос.
— Ну, братцы, кто решение такое поддерживает? — громко сказал атаман.
Он оглядел круг, сам снял папаху и поднял ее в воздух. А я смотрел по сторонам, как тут и там казаки снимали папахи и поднимали вверх. Лица у всех были хмурые.
Решение станичники приняли почти единогласно. Заступаться за Кривого никто не решился. Радости на лицах не было, скорее горечь, разочарование и праведный гнев.
— Решение принято, — сказал Гаврила Трофимович. — Быть по сему.
Федька вдруг мотнул головой и посмотрел на свою жену. Та стояла, прикусив кулак, уже без слез.
Наказание назначили на утро. Строев велел держать Федьку под замком, а я в ту ночь опять спал худо. Грязный поступок Кривого, одного из нас, по сути, все никак не выходил из головы.
Федьку высекли, как мне показалось, даже не в полную силу. Понимали, что этому ироду еще путь не близкий и обустройство предстоит. Скотину его, утварь, инструменты и все, что имело цену, записали в пользу пострадавших. Первым делом Хромовым, Соколовым и прочим, кто слег от поганой воды. Бабушкину вернули три рубля серебром из Федькиного добра.
Самому Кривому оставили старую лошаденку, телегу, кое-какую одежду, кинжал и ружьишко с припасом, чтобы от лихих людей защититься мог. А шашку он, как выписанный из реестра и переставший быть казаком уже права носить не имел.
Федьку посадили на телегу уже ближе к полудню. Он сидел боком, морщился от каждого движения и старался не смотреть людям в глаза.
И тут к телеге вышла жена с небольшим узелком в руках. Лицо, опухшее от слез, глаза краснющие.
— Федя, я с тобой. Жена ведь я тебе. Куда ж мне теперь-то?
Федька сперва будто не понял, а потом повернул к ней голову и его аж перекосило.
— Куда? — прохрипел он. — Со мной?! Совсем дура?
— Федя…
— Проваливай, дурья башка! — рявкнул он так, что лошадь дернулась. — На кой ты мне сдалась? Сопли твои в дороге слушать? Подыхать со мной собралась?!
Она качнулась, но осталась стоять.
— Муж ведь ты мне…
— Был муж, да весь вышел! — зло выкрикнул Кривой. — Теперь я для тебя никто. Слышишь меня, дура?! Ступай к батюшке, к бабам ступай, куда хошь. Только за мной не ходи, не то прибью по пьянке, а потом и сам не вспомню.
Сказал он это со злостью, и мне захотелось добавить ему еще раз по его дурьей башке. Но странное дело: в этих словах было что-то человечное. Может, он и вправду понял, что с ним жена сгинет, и вот таким способом сейчас, как умел, спасал ей жизнь. А может, просто дрянь человек, и говорил, как думал. В душу этого ублюдка лезть я не собирался.
Женщина, как стояла, так и осела прямо на землю. Казачки рядом подхватили ее под руки и повели в сторону. Она лишь тихо всхлипывала, подрагивая всем телом.
Телега скрипнула и Кривой покатил прочь от Волынской. Несколько верст его сопровождали два казака, чтобы подальше отъехал, да не начудил, по приказу атамана.
Так Федора в нашей станице не стало навсегда.
Прошла неделя. Волынская вроде бы вернулась к обычной жизни. Колодец Карпа вычистили, но воду из него покуда не брали. Захворавшие от заразы постепенно приходили в себя под приглядом Семена Петровича.
Глядя на это, я наконец успокоился. Слава Богу, что никто не умер.
За эту неделю иногородние, появлявшиеся в станице, стали со мной уважительно здороваться. Свои-то и раньше относились хорошо, а теперь и от пришлых уважение почувствовал. Бабушкин отдельно поблагодарил. Для этого даже приезжал в станицу.
Подумал я, поговорил с атаманом и пристроил жену Кривого в помощь к Татьяне Дмитриевне Тетеревой. У нее работы всегда хватало. Может, труд хоть немного поможет казачке пережить такое потрясение.
И вот наконец выдалась минута спокойствия, которого в последнее время шибко не хватало. Я сидел распаренный возле бани и пил горячий терпкий чай.
Отчего-то подумалось, глядя теперь немного издалека на всю эту историю: самое страшное в ней даже не болезнь. И даже не несколько возможных смертей от нее, как бы дико это ни звучало. Самое страшное, как быстро люди готовы искать виноватых среди «чужих» и тут же вцепиться в глотки друг другу.
Глава 12. Зима близко
Бабье лето пришло поздно и неожиданно. Так же неожиданно к концу октября его сменили холода, а в ноябре уже ударили первые морозы.
Станица быстро преобразилась. Еще вчера грязь чавкала под ногами, а нынче за ночь землю прихватывало морозцем. Копыта лошадей и колеса телег со звоном ломали тонкую ледяную корку, будто стекло.
Во дворах копошились нахохленные куры, недовольные погодой не меньше людей. Собаки на ночь забивались в будки. А поутру в куренях и хатах топились печи, и над станицей висел сизый дымок, особенно когда не было ветра.
Зима подкрадывалась не спеша, и мы тоже зашевелились. Дровами занялись всерьез. Печей в нашем «прохоровском совхозе» теперь было не сосчитать, и каждую надо кормить. Вместе с отрядом поправляли
