и разом поставили чашки на стол, едва не залив чаем красивую узорчатую скатерть. Хоть и казенная, «санаторская», а все ж — жалко. Да и неудобно было бы.
— Что за отдел такой? — вскинув голову, поинтересовался Иван Павлович. — И причем здесь Наркомпрос.
— Очень даже причем! — Аннушка покачал головой и убрала со стола заварочный чайник. — Вы декрет от девятнадцатого сентября восемнадцатого года помните? О запрещении вывоза за границу предметов искусства и старины.
— А-а-а!
Друзья снова переглянулись,
— Так вот, — продолжила Анна Львовна. — Декрет прямо запрещает вывоз за границу предметов искусства и старины… Без предварительного заключения и разрешения музейного отдела Наркомпроса. А начальник отдела — как раз товарищ Варасюк и есть!
— Та-ак… — прошептал про себя Гробовский. — О-чень интересно… Значит, дед Ефим… похищенная у него икона Николая Чудотворца в серебряном окладе… Очень интересно. Весьма-а…
В дверь вдруг постучали…
— Войдите, не заперто, — обернулась Анна Львовна.
— Здравствуйте! Ну и благословляю трапезу.
В комнату вошел отце Николай, местный приходской священник и страстный фотограф-любитель. Впрочем, уже можно сказать, не любитель, а самый настоящий профессионал. Высокий видный мужчина слегка за тридцать, с красивым волевым лицом, обвел всю компанию самым доброжелательным взглядом и, недолго думаю, осенил крестным знамением стол. Что вовсе не вызвало какого-то недовольства.
— Проходите, отче, — пригласила Анушка. — Садитесь с нами чайку.
— А не откажусь! — рассмеялся священник. — Хотя, я вообще-то по делу… К Алексею Николаевичу, вот… Сказали, у вас он.
Нынче батюшка был одет в партикулярное платье — коричневые брюки, светло-голубую сорочку и в серый модный пиджак с большими накладными карманами.
— Здесь я, здесь, — здороваясь, заулыбался Гробовский. — А дело и после чая можно обсудить. Эвон, сядем и забора на лавочку…
— Да можно и тут, — отец Николай осторожно взял чашку левой рукою — правая не всегда слушалась, повредил на фронте. — Не такое уж и важное дело. В дом ко мне вечерком вчера забрались, иконы покрали.
— Иконы! — оставив на стол тарелку с баранками, ахнула Анна Львовна. — А говорите — неважное!
— Да иконы-то… — батюшка махнул рукой. — С Казанской список, с Владимирской, Одигитрии Тихвинской… Письма свежего, материальной ценности не представляют. Вот духовная — да-а! А все ценные иконы я еще год назад сдал, от греха. Еще этого уговаривал, прости Господи, дуралея старого — деда Ефима! Так он — ни в какую.
— Так-ак! — насторожился чекист. — Сколько помниться, был у него Николай Чудотворец, да еще в серебряном окладе.
Отец Николай тряхнул шевелюрой:
— Тут не только в окладе дело. Икона-то — семнадцатого века. И автор — сам Симон Ушаков! Официальный иконописец Оружейной палаты Московского кремля.
— Симон Ушаков — реформатор отечественной иконописи, — присев, пояснила Аннушка. — Русский Рембрандт и Хальс! Объемные лица, светотень… Путь к светской живописи.
— Совершеннейше верно! Именно этим и ценен, — закивал гость. — За границей за Ушакова большие деньги дают. А вот мои иконки кому понадобились — ума не приложу? Однако — обидно. Следствие вести на надо! Просто пришел сообщить.
— Отче! — чекист вскинул голову. — А, кроме икон ничего больше не пропало?
— Да так… ерунда всякая… — отмахнулся отец Николай. — Фотографии… даже фотопластинки… ну, негативы… Да, верно, я их сам куда-нибудь задевал… или супруга…
— А что за фотографии? — Гробовский настырно прищурился и потеребил усы.
— Да всякие… Можно ко мне зайти да посмотреть…
* * *
Отец Николай с молодой матушкой и двумя маленьким детьми жил недалеко, за обгоревшей сгоревшей церковью, кою власти недавно отремонтировали и отдали под клуб. Так что церковь в Зарном оставалась одна — старая, маленькая, у погоста. Хорошо еще, в антирелигиозном угаре не закрыли и ту. Впрочем, вроде, одумались — социальный мир оказался важнее.
Анна Львовна прилегла отдохнуть, а Гробовский и доктор отправились в гости. Шли не спеша, разговаривали, батюшка все рассказывал про Симона Ушакова и его манеру письма…
Сзади вдруг послышался велосипедный звонок и крики!
Путники разом обернулись, увидав телеграфиста Викентия, крутившего педали старенького велосипеда.
— Уф! — притормозив, телеграфист снял форменную фуражку и вытер со лба пот. — Кричу вам, кричу… Алексей Николаевич — телеграмма вам! Срочная.
— Срочная? Ну, давайте…
Чекист протянул руку и, гляну текст, чертыхнулся:
— Ну, так ведь и знал!
— Случилось что? — скосил глаза Иван Павлович.
— Случилось… Спасибо, Викентий Андреевич!
— Да не за что… Батюшка! Я тут к вам одно дело имею…
Телеграфист отозвал священника в строну…
— Случилось, — со вздохом повторил Гробовский. — Терентия Коромыслова у железнодорожного переезда нашли. Мертвого. Думаю — сбросили с поезда. Так же, как монтера. Причем, давненько уже. Хорошо, мы ориентировку разослали — опознали быстро. Так что вечером поеду разбираться!
— Вечером?
— Ну, тут-то все-таки надо дело доделать.
Дом священника, небольшой, но уютный, был вполне по-городскому обшит досками и выкрашен в радостный ярко-голубой цвет. Перед домом, в палисаднике, виднелись цветочные клумбы, что тоже было нехарактерно для деревень.
Выскочившая навстречу гостям матушка — рыженькая, с веснушками и большими, синими, как васильки, глазами — предложила чаю.
От чая вежливо отказались — только что пили…
— Спасибо, Ефросинья Петровна.
Где-то в доме вдруг заплакал младенец…
— Ой! — спохватилась матушка. — Побегу кормить.
— Вот-вот, сюда… — войдя в дом, отец Николай указал рукой на небольшую каморку слева от входа. — Тут у меня и фотолаборатория, и кабинет… Вот, смотрите…
Сняв с полки большую коробку, священник поставил ее на стол:
— Вот для газеты фотографии… С берлинского экспресса репортаж. Штук десять пропало — точно! Главное, бумага-то хорошая, немецкая…
— А какого размера фоточки? — живо поинтересовался доктор.
— Тринадцать на восемнадцать… Ну, как и фотопластины. В газете просили, чтоб побольше…
Перебирая оставшиеся фотографии, Гробовский вдруг напрягся, словно почуявший добычу охотничий пес:
— А на негативы можно взглянуть?
— Да пожалуйста! У меня все коробки подписаны. Вот — «Берлинский экспресс»…
Отец Николай вытащил коробку…
— Господи! Да тут и нет ничего.
Какой-то тип на газетной фотографии, сидя вагоне-ресторане, прикрыл лицо газетой «Пти-Паризьен» — припомнил Иван Павлович.
Специально… или просто так вышло? Теперь вот, похоже, что не просто так!
— Выходит, и фотопластинки украли? — Гробовский потеребил усы. — Проверьте, отче, все
