наплевать на информационную компанию! Мы сами по вашей рекомендации не признаем их государственности!
— Надо признать господин президент и как можно скорее… И начать осуждения в ООН…
— Признать, допустить в ООН, чтобы начать компанию против Стального города, ЦРУ всегда знало толк в «извращениях». — Улыбнулся Джонсон.
— Мы стараемся господин президент…
Елисейский дворец, Париж.
Кабинет Де Голля напоминал склеп, воздух был тяжелым от поражения и унижения, но главное в кабинете был труп. И трупом был Шарль Де Голль, пока слава Богу только политическим… Генерал стоял, опершись руками о стол…
— Группировка… в полном окружении, — тихо, словно боясь разбудить кого-то, доложил военный советник. — Снабжение невозможно. Сопротивление продлится не более десяти дней. Потери… катастрофические. — Четко рубил ветеран войск СС, вспоминая аналогичную ситуацию под Сталинградом.
— А Чад? — голос Де Голля был хриплым.
— Пал, в Нджамене провели выборы у власти ставленник Таннена. Его «правительство» уже признал СССР. Нигерию лихорадит, повстанцы сражаются с правительственными войсками и нам нечем поддержать нашего ставленника.
Де Голль медленно выпрямился, в его взгляде читалась горечь, горечь некого безжалостного-горького прозрения.
— Так значит, это и есть цена? Цена того, что мы считали их дикарями? Мы потеряли не просто экспедиционный корпус или просто потеряли лицо. Мы потеряли Африку…
Он посмотрел на карту, где алая клякса Федерации расползалась на соседние страны, так обозначали страны, где влияние Стального города по данным резидентуры выросло…
— Этот… Стальной Город… — он произнес название с отвращением и, впервые, со страхом. — Он стал столицей не страны дикарей, он стал столицей нашего поражения. Столицей конца нашей империи.
— Мон генераль, что мы будем делать?
— Что? — Де Голль горько усмехнулся. — Мы будем спасать то, что осталось. Выводить то, что еще можно вывести через нейтральные страны. Искать хоть какие-то переговорные каналы к этому Таннену. И молиться, чтобы американцы или русские не растерзали нас окончательно, пока мы истекаем кровью. Война проиграна, начинается борьба за то, чтобы это поражение не стало началом конца для самой Франции.
Он отвернулся к окну, за ним лежал Париж. Столица великой нации, которая только что получила сокрушительный удар и безжалостный урок от тех, кого она даже за людей не считала. Исход битвы за Федерацию решил судьбу не только СССР-2.0, но и поколебал основы старого миропорядка. Родилась новая сила, и тень от ее стальных армейских корпусов легла теперь и на берега Сены.
* * *
Дворец Республики, Стальной Город.
Чрезвычайный и Полномочный Посол Союза Советских Социалистических Республик товарищ Владимир Сергеевич Родин сидел в кресле, которое для московских кабинетов было бы верхом роскоши и комфорта, а здесь, в Африке, казалось просто необходимостью: мягкое, глубокое, с подлокотниками из местного красного дерева, обтянутое кожей крокодила*, выдерживающей сорокоградусную жару.
Крокодила* — в Федерации активно сокращали поголовье крокодилов, особенно в местах, где была угроза для жизни граждан. При французах и в реальной истории этого не было, а в нашем АИ было, отсюда обилие крокодиловой кожи.
Я смотрел на него через стол. На столе стояли два стакана в серебряных подстаканниках с дымящимся какао. Никаких бумаг, никаких секретарей или свидетелей. Только мы, только разговор, от которого зависит, насколько долгой будет наша дружба с Кремлем.
Родин был из старой дипломатической школы СССР, работал еще при Сталине. Не тот тип функционеров, что не кланяются каждому движению бровей генерального секретаря. Таких и только таких отправляют послами в трудные регионы, что не сломаются при первом же кризисе. Этот умел держать удар, словно спину прямо, глаза смотрели спокойно, без заискивания. Пятьдесят пять, седина на висках, костюм сидит идеально даже при такой жаре. Настоящий профессионал.
Он сделал глоток какао, поставил чашку на блюдце и не одного лишнего звука.
— Благодарю, Верховный Председатель. Признаться, за три месяца в Стальном Городе я успел оценить ваш национальный напиток. — Легкая пауза, уголки губ чуть дрогнули. — В Москве теперь тоже знают толк в настоящем какао, ваши поставки через Министерство внешней торговли… говорят, в ЦК теперь вместо чая на вечерних совещаниях пьют какао. Полезно для нервной системы и работы мозга.
Я усмехнулся, дипломатический этикет штука тонкая, потому посол и начал с комплиментов. Он не сказал «мы зависим от ваших поставок». Родион сказал «в ЦК пьют», якобы какао стало частью их быта. Будто я не знал, что лучшие кондитерские фабрики, что выпускают шоколад зависят от поставок африканского какао. Пусть нашему МГБ пока еще очень далеко до КГБ, но не до такой степени все плохо, дабы не знать таких мелочей…
— Рад, что наш продукт приживается, — ответил я, отпивая из своего стакана взявшись за изящную ручку подстаканника. — Французы сто лет вывозили его тоннами, когда грабили мою страну и пили какао в Париже. Мы же бесплатно угощаем наших друзей, что не имеют цели ограбить нас. — Советский посол не мог не понять моего намека…
Родин кивнул, разговор только начинался, но тон был задан: мы не просители, мы партнеры.
— Владимир Сергеевич, я позвал вас не для протокольной беседы. — Я отставил чашку, подался вперед, опираясь локтями о стол. — На повестке дня республика Чад.
Он не моргнул даже глазом. Только чуть наклонил голову, показывая, что слушает предельно внимательно.
— Чад, я отдаю республику вам, полностью. Теперь это советская зона ответственности. Ваши базы, ваши советники, ваши правила игры. Мне он не нужен. Нас интересует лишь мир на границе.
А в ответ тишина. Родин молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы показать: он взвешивает слова, а не бросается соглашаться.
— Это довольно щедрое предложение, Верховный Председатель. Но в политике, как мы знаем, щедрость обычно имеет свою цену.
— Имеет. — Я не стал отрицать очевидного. — Валюта республики Чад будет обеспечивается нашими «сталями». Но главное не долларом, согласитесь не плохо?
Вот теперь он моргнул, чуть-чуть едва заметно. Для посла СССР, что работал при Сталине эмоция уровня землетрясения, цунами или снежной лавины.
— Вы хотите, чтобы Москва признала вашу валюту как резервную для нового государства?
— Я хочу, чтобы вы получили политический контроль, а я экономический, считаю такое честным. Вы не тратите ресурсы на содержание колонии. Я не получаю врага на границе, который будет финансироваться Францией или Америкой. А валюта… что такое валюта, Владимир Сергеевич? Бумага, обеспеченная чьей-то верой. У меня вместо веры… золото… У Федерации уже восемь республик,
