Наконец он остановился.
Плита из светлого камня, чуть ниже соседних. Надпись: « Старший Брат» — и имя. То самое имя, которое он узнал только потом, во время трибунала, солдат отказался называть свое имя в блиндаже, где его допрашивали. И даты: 1943–1965.
Двадцать два года…
Под именем — короткая строчка: «Он погиб за право своей младшей сестры ходить в школу, за право для наших детей учиться, он всем нам вечно молодой — Старший Брат».
Анри опустился на колени, положил цветы на плиту. Красные гвоздики ярким пятном легли на светлый камень. Вокруг уже лежали цветы — кто-то был здесь до него. Может быть, сестра, та самая девочка, которая тогда, в шестьдесят пятом, потеряла брата, а потом, найдя его дневники, написала письмо Верховному Председателю с просьбой помиловать убийцу.
Анри закрыл глаза…
Блиндаж, а перед ним стоит молодой солдат — грязный, раненый, но смотрит прямо, не отводя взгляда. В его глазах нет страха, там нечто другое.
— Ты думаешь, я не знаю, что уже мертв? — голос солдата тихий, но отчетливый. — Свой приговор я прочитал в твоих глазах, когда меня притащили сюда твои гиены, но мы удержим. Мы обязательно удержим. Ради сытых стариков в наших домах. Ради будущего наших детей, которых у меня никогда не будет.
И плевок в лицо…
Анри тогда выстрелил, три раза. Солдат упал, и вместе с ним упала монета — маленькая серебряная монетка, выпавшая из кармана гимнастёрки. Анри тогда не поднял ее. Просто смотрел, как тело падает на пыльную землю рядом с этой монетой.
Анри открыл глаза.
Солнце поднялось выше, и тени от деревьев стали короче. Где-то позади послышались шаги — кто-то еще пришёл на мемориал. Анри не обернулся.
— Ты удержал, парень, — прошептал он одними губами. — Вы все удержали.
Он провел рукой по плите, стирая несуществующую пыль с букв имени, ибо за могилой тщательно ухаживали.
Анри замер. Ветер качнул кроны деревьев, и ему почудилось, что в шуме листвы он слышит тот самый голос, складывающийся в тысячи голосов погибших солдат:
— Мы удержим… — Шептали, как клятву тысячи деревьев кроной листвы…
Он поднял голову, деревья росли ровными рядами вдоль аллей словно часовые памяти стояли они стройными рядами. Теперь это были молодые, но уже крепкие стволы, и листва их шумела на ветру, как шумят деревья над могилами солдат во всех уголках земли.
— Мы удержим…
— Вы удержали, — сказал он вслух. — Тогда, пятнадцать лет назад, я не тебя расстрелял, парень. Я расстрелял свое право быть человеком…
Он постоял еще минуту, глядя на плиту, на красные гвоздики, на молодые деревья, тянущиеся к солнцу. Потом развернулся и медленно пошел назад, к выходу из мемориала.
Ветер стих так же внезапно, как начался. И в наступившей тишине ему показалось, что листья прошелестели напоследок:
— Удержали…
Анри не обернулся. Он шел по аллее между могилами, и где-то в кармане его пиджака звякали серебряные монеты — «Святой-лжец», «Старший Брат» и те, чьи имена он уже никогда не узнает. Они стали частью жизни страны, частью истории которую он когда-то пытался уничтожить.
В кассе цветочного магазина на проспекте Победы золотая монета с Гагариным и Мэйтатой* лежала рядом с серебряным центимом, на котором молодой сержант со шрамом на лице смотрел в вечность. Продавщица, пересчитывая выручку, машинально отметила про себя: «Хороший день сегодня, удивительно хороший день». Она закрыла кассу и пошла домой, к внукам. Её ждал ужин, телевизор и обычный вечер обычного дня в обычном городе, построенном на костях героев.
Мейтатой* — Мейтата первый космонавт Федерации совершил полет на корабле Восток-1 построенном в Федерации по лицензии от СССР. Его имя означает «нарушитель спокойствия». На аверсе монеты Гагарин, на реверсе Мейтата и девиз от «первых к первым» достоинство 1 сталь. Давно уже с 1965 не печатали золотые стали с отцами-основателями, хоть те и имели хождение, но больше нумизматическую ценность. Как впрочем и центимы не выпускались с героями 1959 года с 1965 года. Теперь там были герои 1965 года. «Святой-Лжец» в честь сержанта Мози (в переводе перворожденный), что обманул санитарок дескать на нем все заживает, как на собаке и заставил отступить с ранеными, а сам остался с остатками батальона Кейта прикрывать их отход и погиб. Был на центимах и «Старший Брат», что теперь был братом для всех школьников…
Глава 19
Хаос
Эх чем старше я становлюсь, тем больше дурею, вот вроде уже 50 лет дуралею, а играю в «Тритон-2». Впрочем оно и понятно — это вам не корявая NES с ее убогой графикой, троичный код делает свое дело 8 тритный процессор по мощности превосходит 16 битные процессоры. Более плавный и приятный для глазу переход графики и у нас во всю выпускают стратегии, что для приставок Запада просто невозможно.
— Товарищ Верховный Председатель, вас ожидают. — Доложил мой секретарь. Я встал с такого удобного кресла слегка кряхтя, как-никак, а уже 50 годиков, возраст дает о себе знать.
— Ну что же веди «сынок»… — Согласился я. И мы прошли в шикарный конференц-зал вокруг все заморгало вспышками фотоаппаратов нас снимали сотни телекамер. За столом переговоров сидело ничтожество Сабина Бергман-Поль, которая и должна предать восточных немцев и позволить их ограбить через приватизацию. Ах если бы Западные СМИ были хоть наполовину правы…
Я бы, как Африканский дикарь и диктатор с удовольствием вырвал бы у нее сердце и сожрал. Сколько боли и смертей она принесет немецкому народу. Нет, лично убивать восточных немцев не станет, начнется приватизация предприятий 20% рабочего населения станут безработными. Нечем кормить семьи, многие очень многие покончат жизнь самоубийством. Не все 20% тех, кого она заложит на ликвидацию, далеко не все. Но сколько стоит человеческая жизнь? Сколько достаточно убить, дабы прослыть маньяком? Десять человек? Сотню? может двадцать тысяч убитых тобой людей? Чикатило убил куда меньше, но прослыл маньяком, а член ХДС Сабина, нет…
После улыбок и лицемерных рукопожатий, ибо друзей за столом переговоров просто не было мы приступили к диалогу. Впрочем слово взял Колян, улыбчивый сука! Ибо Гельмут Коль был уверен в своих силах, Горбачев сдавал все, даже, то что сдавать никак нельзя. И он разливался соловьем, а я слушал и с трудом сдерживал бешенство.
— Итого даже Москва пришла к демократии, первый президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев выражает крайнюю озабоченность поведением Стального
