кивнул таксист, трогаясь с места. — Наш Команданте женат на советской красавице видели бы вы ее, глаз не оторвать. Говорят в честь своей красавицы-жены он приказал построить самую лучшую гостиницу в столице и назвать ее «Советская».
Машина плавно набирала скорость, уносясь по широкому проспекту. Кондиционер работал исправно, кожаные сиденья удивительно мягкие и удобные, но что за кожа француз понял не сразу, а поняв, удивился: страус? Впрочем, здесь, в Африке, наверное, это обычное дело.
Таксист молчал, не докучая разговорами, и пожилой пассажир мог спокойно смотреть в окно. Город проносился мимо: высотные, ультра-современные здания, широкие тротуары, зелень. Не один европейский город не походил на столицу Федерации…
На одной из улиц его взгляд зацепился за странную картину. Молодая девушка, почти девочка, в школьной форме и судя по возрасту, старшеклассница, неторопливо шла по тротуару. В ушах у нее были наушники, провод от которых тянулся к ремню на юбке, где висел аудиоплеер «весна», советского производства. Внезапно она остановилась, сняла наушники повесив на шею и сунула руку в сумочку и извлекла оттуда довольно крупный предмет, размером с небольшую книгу. Быстро выдвинула телескопическую антенну, поднесла к уху, и ее губы зашевелились… Она говорила, с кем-то. По рации? В городе?
— Простите, — не удержался француз. — Эта девушка… у неё рация? Школьницы у вас с рациями ходят?
Таксист глянул в зеркало заднего вида и расплылся в улыбке, показав свои золотые зубы.
— А, заметили! — Он засмеялся, довольно и беззлобно. — Не рация, а телефон, простой мобильный телефон. — И, не дожидаясь вопроса, полез в бардачок.
На свет появился такой же аппарат, только чуть более потертый. Таксист протянул его пассажиру.
— «Африка-телефон», первая модель кстати. У меня старая, у дочки новая, она уже поменьше будет, но дочка у меня модница. У внуков тоже есть, учителя в школе требуют, чтобы родители всегда могли связаться с детьми.
Француз взял аппарат в руки. Тяжелый, граммов пятьсот, дешевая пластмасса, антенна, дисковый набор номера. Настоящее чудо техники. В Европе такие только у бизнесменов причем редко у бизнесменов средней руки, мобильный телефон удовольствие далеко не для всех, а тут в школе требуют…
— Откуда? — только и смог выдохнуть он.
— Длинная история, — таксист ловко принял аппарат обратно и убрал на место в бардачок. — Какой-то умник в Москве придумал, говорят. А наш Верховный Председатель, — он произнес эту должность, как имя с той особой интонацией, какая бывает у людей, говорящих о близком, почти родном человеке, — лицензию купил. Благо мы союзники по ОВД с шестьдесят пятого, после той войны…
Он помолчал, потом добавил:
— Я, кстати, тогда тоже воевал. В Первом корпусе.
Француз молчал, и таксист, не слыша дополнительных вопросов, продолжил сам:
— Ну, Команданте и обратился по телевидению: денег на вышки и завод нет, только лицензия. Давайте, говорит, всем миром скинемся. Ну мы и скинулись. Народный телефон, между прочим. У каждого школьника есть. Удобно — я в любой момент детям могу позвонить, узнать, где они. И тариф недорогой…
Он довольно хмыкнул и замолчал, ловко встраивая машину в поток движения.
Гостиница «Советская» оказалась современным двадцатиэтажным зданием из стекла и бетона. Француз расплатился, вышел, забрал чемодан. Таксист пожелал хорошего отдыха и укатил, оставив гостя одного перед вращающимися дверями.
Номер оказался просторным, с кондиционером и видом на вечерний город. Огни зажигались один за другим, разбегаясь по проспектам и кварталам разноцветными рекламами. Где-то там, внизу, жили люди, у которых школьницы разговаривали по телефонам, а таксисты носили во рту золото и гордились, что воевали в Первом корпусе.
Француз долго стоял у окна, глядя на этот незнакомый, чужой и почему-то бесконечно притягательный мир. Потом переоделся в более легкий костюм и спустился в ресторан.
В зале было не слишком многолюдно. Приглушенный свет, белые скатерти, ненавязчивая музыка. Официант проводил его к столику у окна, подал меню.
Сделав заказ, француз краем глаза наблюдал за соседним столиком. Там сидели трое: чернокожая девушка лет двадцати трех, молодой белый парень и мужчина лет сорока пяти или пятидесяти, с такими же, как у таксиста, золотыми зубами, сверкавшими при каждом слове или улыбке.
Девушка что-то оживленно рассказывала, парень слушал, не скрывая восхищения. Мужчина — явно отец молодой девушки — поглядывал на них с довольной, чуть снисходительной улыбкой.
— … а я говорю: Ганс, ну какая «Сетунь-4»? — голос девушки долетал до француза обрывками. — У нас уже пятое поколение вышло, а вы только-только четвертую внедрять собрались…
Парень — тот самый Ганс, судя по акценту, немец из ГДР — развел руками:
— Так у вас учитель кто? Сам Бруснецов! А у нас… — он махнул рукой.
— Бруснецов, — с гордостью подтвердила девушка. — Ректор института Сетунь имени Бруснецова. Представляешь? При Хрущеве чуть не закрыли проект, а Верховный Председатель весь институт* выкупил, вместе с профессурой.
Институт* — девушка ошибается. Бифф зная, что кибернетику объявят лже-наукой, намерено не включил в Большой Договор алмазы, а когда выяснялось, лишь развел руками. В результате алмазы были включены в Большой Договор, а Сетунь и все ученые по проекту заключили контракт на 15 лет со Стальным Городом, переехали в СССР2.0. Институт и прочее было построено в самые тяжелые с экономической точки зрения годы молодой Федерации. Но Таннен знал будущее за компьютерами, а уникальность троичного кода шифрования… Это просто лучшее, что могло изобрести человечество для примера в двоичном коде искусственный интеллект может выбирать между ответами «да» и «нет», а в троичном есть «неопределенность» и ответ не знаю. Что дает меньше глюков и багов. А шифрование в троичном коде, для двоичного это просто «белый шум», компьютеры троичного могут взламывать системы двоичного кода, что у нас есть, а троичный невозможен для взлома компьютеру с троичным кодом. Фактически это как супер-современный танк, против запорожца на поле боя.
Отец слушал, не вмешиваясь, только улыбался все шире, показывая свою золотую улыбку.
Ганс наклонился к девушке, что-то сказал тихо. Та засмеялась, потом обернулась к отцу:
— Пап, он говорит, я гений!
— А я и не спорю, — отец развел руками. — Ты у нас умная, в кого только не пойму я простой сержант*, у меня всего семь классов образования.
— В тебя! — уверенно заявила девушка. — У тебя семь классов образования, потому, что были времена колоний — это не ты виноват, что не было школ и университетов!
