виду спустя несколько секунд. Пещера погрузилась в тишину. Её прервал тихий, безрадостный смех Григория.
— Ну что, Жданов, не думал, что вместе со мной помрёшь?
— Мы ещё не померли, — ответил я. Но встать так и не смог. Тело словно коченело.
А потом из прохода неспешно вышел огроменный бурый медведь. Он остановился метрах в пяти, повёл носом, глядя на нас маленькими карими глазами.
— Митька… — позвал Гриша.
Я не ответил. Медведь стоял на месте и смотрел на нас. Затем он просто улёгся на выходе из пещеры и, распахнув громадную пасть, сонно зевнул. Положил тяжёлую голову на лапы и прикрыл глаза.
— Что за чертовщина… — прошептал Григорий.
Я хотел ответить, но сознание уплывало.
Очнулся я от холода. Сколько времени прошло, час или два, я не знал. Но в пещеру всё ещё затекал призрачный лунный свет и играл на бурой шкуре спящего медведя. Рядом слышалось тяжёлое дыхание Григория.
— Живой? — спросил я, едва ворочая языком. Во рту словно крыса сдохла.
— Ага, — отозвался он. — Ты как?
Я ощупал бок. Рана была глубокой, но кровь остановилась, и боль если не ушла, то точно притупилась. Только мутило до сих пор. Гуранский чай на каймаке, да с обжаренной мукой вместо яиц, работал совсем иначе. Раны не затягивались сами по себе, но отчего-то и умирать не давали.
— Перевязаться бы, — сказал я. — Пулю никто из нас не вытащит.
Гришка кивнул. Мы кое-как разорвали рубахи и перетянули раны. С каждой минутой чувствовали себя всё легче и увереннее.
Медведь лежал всё там же у входа. При нашем движении он поднял голову, посмотрел на нас долгим, спокойным взглядом и снова уронил морду на лапы.
— Пропустит? — шепнул Гриша.
— Попробуем.
Мы двинулись к выходу, стараясь ступать тихо. С каждым шагом идти было легче, только тошнота никак не уходила. Медведь даже ухом не повёл. Только когда мы подошли совсем близко, он коротко рыкнул. Между его задними лапами и выходом из пещеры было примерно полметра.
Мы выскочили наружу. Ночь стояла холодная и звёздная. Меня посетило дурное предчувствие, которое сразу же подтвердилось. Ни Буряточки, ни Монголика не было. Не было и следов крови или борьбы, а значит, лошадки живы. Это давало хоть какую-то надежду.
Мы принялись звать лошадей, медленно пробираясь к тракту. Увы, никто на наш зов так и не явился. Гришка заметил следы в траве и очень скоро пришёл к выводу, что наши лошади поскакали обратно в лагерь. Хотя бы они в безопасности будут. А вот мы — вряд ли. Ночь стояла глубокая, до рассвета мы точно не вернёмся. Неизвестно, что успеет Артамонов к тому моменту предпринять. Что, если заговор, которым он убил настоящего Диму, можно будет повторить?
Грише в голову пришла та же идея. Он спросил меня:
— А у тебя нет никакого рецепта, чтобы от сглаза сберечь?
— Не бывает никакого сглаза, Гриша, — устало вздохнул я.
— Значит, молиться надо…
Я пожал плечами. Но Григорий и впрямь затянул нараспев молитву Животворящему кресту:
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его.
Я её тоже знал, так что на всякий случай начал повторять за казаком:
— Яко исчезает дым, да исчезнут.
— Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением.
Странным было то, что при чтении молитвы просыпались остатки сознания настоящего Димы. Мне вдруг стало нестерпимо больно за убитого мальчика. Он ведь не мог даже исчезнуть и обрести покой, пока я находился в его теле.
— И в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, — продолжали мы с Гришей читать молитву.
Внезапно я почувствовал какое-то покалывание в затылке или чуть выше. Словно какая-то часть моего разума пыталась со мной связаться.
— Прогоняяй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диавола.
Я прислушался к собственным ощущениям, к своим мыслям. Словно пытался дотянуться до души Димы, запертой вместе со мной. И тогда услышал его спокойный и тихий голос. Мне не удалось разобрать слов, но я понял главное. Тот, кого убил своей чёрной магией Артамонов, сам позвал меня. Сам в последние минуты молился, чтобы пришла сила, способная уберечь его друзей и семью от колдуна.
— И даровавшего нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякого супостата.
Когда мы дочитали молитву до этого момента, спокойное и чистое небо вдруг потряс раскат грома. А потом тучи начали набегать на лагерь вдалеке.
— О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки, — с улыбкой закончил молитву Григорий.
— Аминь, — перекрестился я.
На нас налетел холодный, дурно пахнущий ветер. Мы прикрыли лица руками и пошли дальше. Ветер только усиливался. Снова ударил гром, а потом на дороге перед нами появился всадник. Под уздцы он вёл наших лошадей.
— Что у вас тут происходило, байкальские⁈ — донёсся до нас голос Ивана Терентьева.
— Мы вообще-то все байкальские, не зазнавайся, — уткнув руки в бока, ответил Гриша.
Я только покачал головой.
— Что с фельдшером? — сразу же спросил я.
— Это я у вас хотел спросить!
Терентьев доскакал до нас. Гриша тут же бросился обнимать Монголика. Я тоже подошёл к Буряточке и ласково погладил её по шее. Лошадь ткнулась мордой мне в плечо и тихо заржала.
— Рассказывай, Ваня, потому что нам ты всё равно не поверишь, — сказал я.
Терентьев оглядел меня и качнул головой. Мы с Гришей быстро забрались в сёдла и, не дожидаясь иркутского, направились в сторону лагеря. Ветер становился всё страшнее с каждой минутой. Иван поехал за нами. Наклонил голову, чтобы ветер не забивал пылью и землёй глаза и рот.
— Господин сотник никому не доверяет. Когда фельдшер начал возле него крутиться, как до этого возле штабс-капитана крутился, сразу что-то заподозрил. И когда фельдшер за вас поручился, сотник сразу смекнул. Поручил мне за ним приглядывать! А его и след простыл.
— Артамонов людей у нас убивал в станице, — нашёлся я. — И решил от нас сегодня избавиться. Заманил нас на капище местного племени. Так что едем его арестовывать.
— Ты погоди, Жданов. Арестовывать его Травин
