— тяжело дыша и вытирая разбитую губу, прохрипел Григорий.
— Проклял? Дурачки, я вас отравил! — донёсся до нас издевательский голос Артамонова. — Скверно вам сейчас? А будет ещё хуже. К утру даже пальцем пошевелить не сможете, если раньше кровью не истечёте!
Шатаясь, Гриша всё-таки сумел подняться. Скулы его свело от злости. Выхватив шашку, он тяжело двинулся на фельдшера. Каждый шаг давался казаку с неимоверным трудом, его покачивало, но он упрямо шёл вперёд.
— Не дури, казак, — усмехнулся Артамонов, поигрывая скальпелем. — Ты же на ногах не стоишь.
Григорий ничего не ответил. Он попытался сделать рывок, но запнулся на ровном месте и с размаху рухнул на мокрую землю. Шашка выскользнула из ослабевших пальцев. Слава Богу, хоть сам на неё не напоролся.
Я тоже попытался шагнуть к врагу, но от подступившей тошноты скрутило живот, в горле запылал огонь, а глаза застлала пелена. Артамонов больше не обращал на меня внимания. На секунду задумавшись, с кого начать, он направился к Грише. Казак с трудом приподнялся на четвереньки. Фельдшер грубо схватил его за волосы, вздёрнул голову и занёс скальпель.
— Хаматы! — собрав остатки сил, во всю глотку заорал я.
Артамонов вздрогнул и обернулся ко мне. Этого мгновения хватило: Гриша в отчаянном рывке подался вперёд и мёртвой хваткой вцепился в руку со скальпелем. Лезвие отлетело в сторону, и оба покатились по грязи. Казак был слаб, но ярость придала ему сил. Он лупил фельдшера кулаком по лицу, не давая вырваться.
— Ах ты… — только и успел прохрипеть Артамонов.
Я бросился к ним, но голова закружилась так сильно, что я упал на колени. Яд брал своё и в глазах темнело.
А через мгновение раздался грозный медвежий рёв. Из-за сопок показалась огромная, мощная фигура бурого медведя.
Глава 19
Григорий замер. Этого хватило, чтобы Артамонов сбросил его с себя и подскочил на ноги. Гришка упал нехорошо — подвернул под себя ногу, но не закричал. Я выхватил шашку и пошёл на фельдшера. Медведь снова зарычал и направился к нам.
— Стоять, Жданов! — прохрипел Артамонов, пятясь к костру. — Не подходи, пристрелю!
Он скинул с плеча штуцер, но в этот момент медведь, стоявший шагах в десяти, вдруг качнулся вперёд и оглушительно заревел.
Артамонов дёрнулся, принялся быстро заряжать своё оружие, но зверь уже стоял от него в двух шагах.
— Пошёл прочь! — заорал фельдшер, вскидывая штуцер.
Выстрел грохнул, пуля вошла зверю в грудь. Медведь даже не моргнул. Руки у Артамонова затряслись, он пятился, споткнулся о камень и рухнул на спину, прямо у костра.
Зверь навис над ним. Фельдшер срывающимся на писк голосом тонко закричал, закрывая голову руками. Медведь ударил лапой всего раз и крик оборвался.
Я замер, не веря своим глазам. Медведь постоял над телом, обнюхал его, потом развернулся и, тяжело дыша, отошёл к краю поляны.
— Твою мать… — выдохнул Григорий, медленно поднимаясь на ноги. — Он что… специально?
— Не знаю, — ответил я, не сводя глаз со зверя. — Но трогать он нас пока не торопится.
Пока хаматы — почему-то я был уверен, что это не просто случайный квантовый медведь — не пришёл в себя, я разрезал путы девушки. Достал фляжку и плеснул ей в лицо водой. Гришка меж тем смог подняться, но ногу всё равно подволакивал. Он тоже с опаской косился на спокойно стоящего вдалеке медведя.
— Нам бы в лагерь поскорее, — сказал казак.
— Он за нами пойдёт, — сказал я, указывая на медведя. — Помнишь, что тунгусы сказали? Если позовём его, он платы потребует.
— Потребует, железный человек, — сказала вдруг девушка на русском.
— Ты как так далеко на юг забралась, блаженная? — улыбнулся я.
То, что девушка не была тунгуской, я не сразу заметил. Одета она была по-мужски: в штаны, сшитые из множества лоскутов шкуры, и глухую куртку.
Лицо её было очень обветренным, и несмотря на юный возраст, виднелись уже первые морщины — не от лёгкой жизни. Да вот только кожа при этом смуглая. А глаза ещё уже, чем у мойогиров или эхиритов. Даже у встреченных нами недавно хамниганов, что куда чаще женились на богдойках или маньчжурах, глаза пошире.
Была басаган высокой, может быть, даже до плеча мне доставала, как тунгусские мужчины. Но подтвердила мои подозрения сама девушка, назвав меня «железным человеком». Так русских звали чукчи.
— По воде, железный человек. И перестань уже на меня пялиться, ты анкальын спас!
— Дмитрий, там медведик твой в себя приходит, — отвлёк меня Гриша. — Давай мы по-первой спасёмся, а ты потом уже гуранчиков наделаешь.
— Я тебя выпотрошу, — зашипела девушка, подскочив на ноги.
Что-то в ней не давало мне покоя. Но времени на размышления всё равно не было. Хаматы уставился куда-то за наши спины и взревел. И девушка, и Гриша смотрели на медведя.
— Ты как? — спросил я у товарища. — Лучше б сглазил нас фельдшер, честное слово. Колдовство хотя бы с его смертью бы развеялось, в отличие от яда.
— Да что-то легче не стало, — признался казак. — Что с медведем будем делать?
Хаматы, явно довольный произошедшим, пошёл к нам. Блаженная из чукч, непонятно зачем преодолевшая такое расстояние по морю и рекам, направилась к медведю. Мы с Гришей убрали оружие. Элдэбэр басаган, как ни в чём не бывало, погладила здоровенного медведя по морде. Для этого ей пришлось встать на цыпочки.
— Слушай, — шепнул мне Григорий. — А что значит это слово, которым она себя назвала? Она что, вроде тунгусской княжны?
— Не тунгуска она. Да и на княжну не похожа.
— Я анкальын! Из народа, что ходит в море.
— Ты где тут море увидела? Правы были тунгусы, блаженная, — усмехнулся Григорий.
— Я, кажется, понял. У вас ведь два племени: оленеводы и моряки. Ты из последних. Но как тебя зовут?
— Въинэвыт, — усмехнулась девушка. — Это значит «умершая», железный человек.
— Значит, будет тебя Умкой звать, — улыбнулся я.
Она не ответила. Только странно посмотрела на меня, с каким-то неясным подозрением. У девушки были пронзительно голубые глаза, какие редко встретишь среди чукчей.
У Танюхи глаза были такими же голубыми. Я тряхнул головой, чтобы не думать о том, что навсегда потерял в прошлой жизни. Вернуться всё равно
