не получится, пора уже к этой мысли привыкнуть.
Медведь, успокоенный её поглаживаниями, вёл себя тихо. Гриша проверил, как там Буряточка и Монголик. Лошадки пришли в себя, но к хаматы приближаться опасались. Я спросил у чукчи:
— Ты знаешь, чем мы можем накормить хаматы?
— Нет, не знаю. Не все тайны духов мне открыты. Но долго я его удерживать не смогу, железный человек.
— Гриш, — позвал я товарища. — Ты сможешь снова в седле усидеть, привези из лагеря мою поваренную книгу? Она в походной сумке, Федька должен знать где. Может, там найду что.
— У тебя поваренная книга с собой⁈
— Декабристы подарили, — махнул рукой я. — Пожалуйста. Я в долгу не останусь, Гриш.
— Ладно, — Григорий цокнул языком и подошёл к трупу Артамонова.
Он снял с его пояса фляжку, из которой фельдшер нас опоил и засунул себе за пазуху. Затем с трудом, но всё же влез на Монголика.
— Оставлю тебя наедине с твоей чукотской княгиней, раз так просишь, — подмигнул он мне.
— Ты своей смертью не помрёшь, казак, — прошипела Умка.
Григорий стянул фуражку, прижал её к груди и картинно покачал головой.
— Каюсь, матушка, но никогда Бога о скучной смерти не просил, — ответил он, вернул фуражку на голову и поскакал в сторону лагеря.
Дождь наконец закончился. Я шатаясь подошёл ближе к девушке и медведю. Хаматы смотрел на меня умными, всё понимающими глазами. Умка, завидев моё приближение, чуть отошла в сторону.
— Не смей меня трогать, казак, — сказала она.
— И в мыслях не было, — я качнул головой. — Почему у тебя такие глаза? Кто-то из твоих родителей русский?
— Нет, — отрезала Умка.
И всё, больше ничего не сказала. Разговор был окончен. Я покачал головой, посмотрел на медведя. За моей спиной обрушился ритуальный костёр.
— Дух не обидится, если мы прямо там будем готовить? — указал я рукой на костёр. — Раз уж там какое колдовство творили, может, для духа наоборот сытнее получится угощение.
— Хорошая мысль, — согласилась чукча.
Я раздербанил костёр так, чтобы на нём сподручнее было готовить. Отволок подальше тело Артамонова — лесным зверям на угощение. Медведь лениво поглядывал на меня, но на тело колдуна не претендовал.
Я принёс из подлеска ещё веток, чтобы подсушивать у костра. Снял с Буряточки уже погрызенный другим медведем котелок. Был он, конечно, маловат для хаматы. Скоро вернулся и Гриша. Он передал мне поваренную книгу, всё так же бережно завёрнутую в ткань. Потом коротко рассказал о том, что в лагере волнуются, но нас подождут. Григорий не стал ничего говорить про духа горы и чукчу, только о том, что нам удалось добраться до Артамонова. Гриша протянул мне небольшой пузырёк.
— Дай Бог, поможет, но в лагере не уверены. Не бывает же от всех ядов сразу средства, но кажется тамошний фельдшер определил, что там Артамонов нам дал.
Я сразу же вспомнил, как Гриша снимал с тела душегуба фляжку и кивнул.
— В общем, Травин расстроился, что теперь их, иркутскому фельдшеру, одному все двести человек штопать, — с ледяной улыбкой заявил Гриша перед тем, как я осушил содержимое пузырька и погрузился в чтение.
Первые страницы поваренной книги, со столичными рецептами коврижек, меня не интересовали. Я пролистал в самый конец.
Медведи, конечно, всеядны. Но сдавалось мне, что блюда из мяса он оценит лучше всего. Я всё листал и листал книгу, пока не нашёл на страницах книги блюдо, которым человека угощать точно не стал бы.
— Умка, а у тебя порос есть с собой? — спросил я.
— Конечно же! Я из дома щедрый запас взяла.
— Не поделишься?
— Порос? — не понял нас Григорий. — А это ещё что такое?
— Рыбная мука. Чукчи, когда рыбу мелкую ловят, морозят её, а потом в пыль крошат. Хранится хорошо, в походы с собой берут.
— Да разве то рыба, — усмехнулась Умка, передавая мне крупный кожаный мешочек. — Мальки.
— Кстати, — вдруг сообразил Григорий, тяжело оседая на мокрую от дождя траву. — А где олень? Они ж всегда с собой туши таскали.
— Олени тут недалеко, — анкальын кивнула в сторону леса. — Там, за сопкой, стадо было. Я видела.
Я переглянулся с Григорием. Медведь сидел на месте, но надолго ли его терпения хватит? Если он голоден, рано или поздно он вспомнит про нас.
— На охоту значит, — Григорий сплюнул. — Ты как думаешь, утащим мы в таком состоянии оленя?
— Если волоком, чтоб не утащить, — попытался я убедить самого себя.
Мы оба были в таком состоянии, что не то чтобы охотиться. Ходить то могли только с постоянными передышками.
— Идём тогда, — сказал я.
Григорий кивнул, достал револьвер и направился следом за мной. Девушка осталась сидеть у медведя, что-то шепча себе под нос.
Я двинулся в лес, стараясь не делать резких движений. Медведь проводил меня взглядом, но с места не сдвинулся.
За сопкой и впрямь оказались олени. Небольшое стадо в пять или шесть голов паслось на склоне, шагах в пятидесяти. Я подкрался поближе, выбрал молодого, прицелился из револьвера. Руки всё ещё дрожали, да и рана ныла, но я заставил себя выдохнуть и нажать на спуск.
Олень дёрнулся и упал, остальные бросились врассыпную. Вместе с Григорием мы чертыхаясь, матерясь и останавливаясь через каждые десять шагов, притащили тушу к костру.
После этого я принялся потрошить зверя. Большая часть содержимого туши была мне без надобности, и я выбрасывал требуху прочь. Но очень аккуратно извлёк желудок. Григорий отошёл на почтительное расстояние, чтобы не чувствовать запаха. Я попросил его набрать воды, и он с радостью поковылял к ближайшнему ручью. За это время я надрезал желудок, опорожнил его, выскреб всё лишнее.
Когда Гриша вернулся, я хорошо промыл желудок оленя. Запах всё равно стоял специфический. А вот Умка улыбалась, глядя на меня, и от этой улыбки почему-то на сердце становилось теплее. Тряхнув головой, я вернулся к Буряточке. Вытащил из седельной сумки сало, нарубил его на маленькие квадратики.
Фарш без разделочной доски я бы приготовить никак не сумел. Но Грише за радость было снова проехаться, лишь бы подальше от моей готовки, медведя и чукчи. Когда он вернулся, я уже и взятого с собой лучка порубил, и срезал самое сочное мясо с оленьей
