собой. Выгорит дело?
Сапега задумался. Видно было, что решение, ответ на мой вопрос дается ему нелегко.
— Сложно. — Что есть то есть, сказал он после полуминутного раздумья. — Очень сложно. Александр Корвин Гонсевский человек горячий. Молодость в нем еще играет и… Сложно. Сын у него один. Но… С иной стороны он может наплевать, бросить все, кинуться с головой в омут и…
— Найдет молодую жену? — Усмехнулся я.
— Поэтому и сложно. Я не настолько хорошо знаю их семейные дела. Сын, наследник. Это человек важный. Важнейший для любого шляхтича. Но в текущей ситуации. Гонсевский может вспылить. Воззвать ко всей Речи Посполитой, обвинить дядю Льва или меня в том, что мы к этому причастны.
— Так все здесь мои пленники, а ты. — Я усмехнулся. — Я специально держал все от тебя в тайне, чтобы никто даже и не подумал о том, что захват Велижа наш с тобой и канцлером сговор. Это моя инициатива.
Он зло глянул на меня.
— Я, когда этот твой казацкий атаман сказал кратко… Возвращаемся. Обалдел. Вот честно, Игорь Васильевич. Не ожидал. Обманул ты меня. Ох обманул.
— Мы на войне. А тут побеждает тот, кто умеет обманывать.
— Мудрые слова. — Мотнул он головой. — Я все не привыкну что с виду тебе лет двадцать, если не меньше, а делаешь ты и говоришь так, словно… Словно опыта как у моего дядьки и меня вместе взятых. Отсюда и… — Он осекся, глаза опустил.
— Отсюда и зовут меня в ваших кругах ведьмак? Колдун? Или как там еще?
Он засопел, выдал после краткой паузы.
— Ты не гневись. А как иначе? Мы — то думали за тобой какой совет, люди многомудрые, боярская дума. А чем больше смотрю. — Он перекрестился. — Вот на тебя смотрю и словно с дядькой говорю. Человеком, который такого видел и достиг. И не верится. Ты же сам все. И Шуйского, и в Москве небось с Мстиславским, и с Жолкевским как-то… Дьявол. Даже не знаю как. Там же лучшие хоругви всей Речи Посполитой были. И Жолкевский не мальчик, опытный рыцарь, шляхтич, такой человек, которых мало. — Сапега показал ладони с растопыренными пальцами. — Вот… Вот десять на всю Речь Посполитую и то вряд ли сыщешь таких. Дядька мой, Радзивилл Сиротка, Ходкевич, ну… Я. — Он улыбнулся, а я понял, что себя в этот ряд он ставит только потому, что говорит сам. Все же он и Гонсевский были птицами меньшего полета. — Ну может… Лисовский и то… — Лицо Сапеги сменилось. — Ну и еще человек пять на западе в Польше. Все. Все! И ты вот в двадцать… Или сколько там тебе, бьешь одного из наших, опытных, лучших людей с лучшими рыцарями.
— Ладно. — Я поднял руку. — Мы от темы ушли. Гонсевский не должен взбунтоваться. Что мы можем еще сделать? Если с твоим гонцом Еву к нему послать, а? Что скажешь?
Сапега аж хрюкнул от удивления.
— Отпустишь? Еву?
— Мысль такая. Нужно показать шляхте, что я не враг. И Сапега не мой… Как бы так помягче сказать. Не мой подчиненный. Оно же не так. Я за свою землю, ты с дядькой за свою и за своих людей. — Начал я гнуть свою линию. — Сам говоришь, сын важно. А баба. Ну вдруг он там на стороне может заново жениться. А если женщина в мужа вцепится, она же за свою кровинку горло перегрызет.
— Перегрызет. — Сапега задумался. — Ох и перегрызет. — Покраснел. — Она такое сделает… Ты не поверишь, Игорь Васильевич, что она мне там на уши шептала.
— Поверю. — Хмыкнул я. — Они вчера с Анной похожий цирк для меня устраивали.
Ян Петр вскинул взгляд. Лицо его выглядело несколько кисло. Он — то думал, что все через него решается и он здесь самый главный для Евы человек. А оказалось, что… Напрямую у нее не вышло. А раз не вышло через меня, к кому еще идти?
— Так значит. Вот… — Он крякнул. — Вот Ева Пац-Гонсевская, шелудивая…
— Уймись, ясновельможный. — Я с трудом сдерживал смех. — Сам же говорил, ради сына она на все готова.
— Да честь мою…
Ооо… Честь шляхтича задело то, что шляхтянка вначале пыталась соблазнить меня, а потом уже его. Сильно задело.
— Мы здесь о делах государственных говорим. Делах Московского царства, русского и Великой Литвы. А Ева, один из ключиков.
— Ключик, замочек… — Зло проговорил он. — Она своим замочком — то… Приторговывает.
Я пропустил скабрезную шутку мимо ушей. Плевать я хотел на все эти дела. Важно то, что будет сделано.
— Ян Петр. Думаю ее с твоим гонцом отпустить. А может даже с небольшим отрядом шляхты, кто заплатить сразу сможет.
Глава 22
Сапега удивленно вскинул голову. Недоверчиво проговорил:
— Из них? Из пленных? Это…
— Отчего нет. Они же расскажут, как храбро сражались и как мы их одолели в честном бою. Ну или… Колдовством. — Ухмыльнулся я.
— Что есть, то есть. Они же мне уже тут такого порассказали, что каждый второй убил пятерых. А тот, который не убил, словно опоен злыми чарами был и усыплен.
Герои хреновы. Погуляли и решили, что все им можно. Но для моего дела так даже лучше, пожалуй. Они сами расскажут о славном сражении за Велиж, наврут с три короба и, поскольку выжили, отнесутся к ситуации, как к славному рыцарскому бою в их понимании.
— Смотри, Ян Петр. Они прибудут на сейм. С ними будет Ева, а это слезы женщины, у которой сын в плену. А они либо страху наведут на остальных, либо покажут, что милостив московский государь, то есть я. И ему кровь шляхты не нужна. Велиж же я не пожег. Стоит он. — Махнул рукой, благо стояли мы на ступенях бывшего замкового терема Гонсевских. — Не висят тут на каждом столбе шляхтичи и прочий люд мирный. Не горят костры. Тихо, мирно. Пришли заняли. Даже не убили особо никого.
Сапега вздохнул, пробурчал.
— Диву даюсь, как так вышло.
Я внимание не обратил, продолжал убеждать и забалтывать:
— А то, что я купить Велиж хочу, так это наш с твоим дядькой уговор. Дела господарей простых рыцарей не касаются, так? Пока занял, стоят тут мои силы. Все. Баста. Дело военное, потом может освобожу, а может нет. Нужно было пройти, я решил и занял. Прошел. Мы же рыцари, ясновельможный пан. Мы доброй саблей дело решаем.
Он явно сбился со своих мыслей. Заболтать его у меня начало получаться, давил потоком слов. А то Сапега все больше последние минуты думал о своих возможных любовных
