придёт. Пока готовь, как сердце прикажет. Духи тебе благоволят.
— Спасибо, Умка, — вздохнул я.
Девушка кивнула. Пару минут мы постояли в тишине. Потом девушка, видимо вовсе не знавшая, что люди умеют смущаться, сказала:
— Ну, бывай. Мне ещё порыбачить надо, да стоянку организовать. Вы тут надолго, казаки?
— Думаю, уже насовсем, — хмыкнул я.
— Значит, буду ждать, — ответила Умка.
С этими словами девушка, не прощаясь, исчезла в чаще. Я успел только рукой махнуть ей вслед. А потом отправился обратно в лагерь. Поделился с Терентьевым шишками да шиповником, отсыпал ему кореньев. Сам Иван готовил для иркутских кулеш. Что там было на полевой кухне у читинских, я не разглядел.
Казаки неохотно, но всё же перемешивались между полками. Заводили знакомства, вместе рыбачили и охотились. Парочка наших даже присоединилась к иркутским в ожидании кулеша.
Рядом с костром, у которого я обычно готовил, стоял счастливый Павел Ильич. Рядом с ним, на холщовом полотнище, лежала здоровенная щука. И здоровенная означает, прям здоровенная — метра полтора!
— А вы с гостинцем, — кивнул я немолодому уже рыбаку.
— Сготовишь? — сразу же спросил он.
— Мы ж больше месяца на рыбе, Павел Ильич? — вздохнул я.
Но вокруг нас уже собирались остальные байкальские казаки. И почти каждый из них поглядывал на щуку с нескрываемым интересом. Общественное настроение было понятно: несмотря на продолжительную рыбную диету, парни были рады улову Павла Ильича.
— Ну хорошо, казаки. Как хотите, чтобы я сготовил: по-нашенски или по-царски?
По-нашему было совсем уж просто: почистить, выпотрошить, да настрогать сало. Потом это сало нитками обвязать вокруг щуки, чтобы поплотнее. И на вертел. Поставить на углях котелок, чтобы всем, что с щуки стекает, обратно её поливать. Благо рыбину Павел Ильич вытащил ого-го какую, и когда волшебный побочный эффект от моей готовки в силу вступит (что еды на всех хватает), никто, может, и не заметит.
Казаки меж тем переглянулись.
— А сможешь по-царски? — улыбнулся Павел Ильич. Остальные закивали, загалдели. Я только руками развёл.
— Как же не смогу, для меня только в радость. Но, Павел Ильич, помогать будете. Нам бы ещё гарнирчику, чтобы на всех хватило.
— Это мы организуем, Мить.
По-царски — значило щуку фаршировать. Самой же щукой. Рецепт этот не простой, но требует не столько концентрации или опыта, сколько ловкости. В молодом теле казака я о последнем и не беспокоился. Мы с Павлом Ильичом быстро распределили обязанности. Он развёл второй костерок неподалёку, принялся варить оставшуюся у нас гречку. Мы с ним быстро поделили овощи — ему для более сытного гарнира, мне для фаршировки.
Первым делом я отсёк щуке голову. Почистил здоровенную рыбину, выпотрошил — ничего сложного. А потом пришлось браться за хутагу, потому что операция началась и впрямь деликатная. Очень осторожно я отделил мясо щуки от кожи. Ушло на это минут десять кропотливого труда — там надрезать, тут потянуть. И чтобы драгоценную кожу не повредить!
Когда мясо было извлечено, я вытащил из него кости и убрал хутагу в сторону. Положил мясо на доску, взял два ножа, порубил всё в мелкие квадратики. Нарубил следом лука, морковки и что там ещё у нас оставалось из припасов. Обжарил их в котелке вместе с мукой. Были бы дома — можно было бы хлебной мякоти набросать.
Подумав секунду, я растолок в пыль мешочек с сухарями, да смешал их с оставшимся у меня порсо. Рыбная мука пришлась кстати. Всё это добро я потом смешал в однородную массу. Пожалел только, что ни яичка нет, ни сметанки.
— Коровку пора у местных покупать, — посетовал я Павлу Ильичу.
Тот лишь согласно крякнул в ответ, занятый своим гарниром.
Фарш, перемешанный с сухарной пылью и порсо, лег в рыбу плотно, с горкой. Я аккуратно зашил брюхо щуки суровой ниткой, стараясь, чтобы кожа не лопнула при жарке. Для красоты, ещё и голову пришил обратно. Не смог удержаться — подача всё-таки важная часть блюда. Чай не в школьной столовке уже.
Павел Ильич тем временем сгрёб угли в сторону, освобождая место прямо на золе, прогретой до жара.
— В углях её, Мить? — уточнил он, вытирая пот со лба.
— В самый раз будет, — ответил я. — Коже она даст обуглиться, а внутри пропечётся, как в печи. Фарш добро пропитается.
Мы уложили рыбину на слой углей, присыпали её сверху ещё горячей золой и мелкими угольками, а поверх набросали пару полешек, чтобы жар дольше держался. Гречка у Павла Ильича уже томилась рядом, заправленная луком и салом.
Казаки, занятые своими делами, то и дело косились на наш костёр. Запах пошёл такой, что у меня самого слюна набежала, хоть я за последние месяцы привык к походной стряпне. Рыбный дух смешивался с ароматом жареного лука и топлёного сала, разлетаясь по лагерю.
Ждать пришлось с час. Всё это время я глядел в костёр и почти с облегчением провалился в своё обычное видение. Удаган плясала в огне, и вдруг, как в самый первый раз, заговорила:
— Вот вы и дома, Павел Валтасарыч.
Хотел я что-то ответить, да только видение почти сразу же исчезло. Сделав вид, что ничего не произошло, я принялся собирать отряд на ужин.
Когда я, вооружившись самодельной рогатиной, отгрёб угли и золу в сторону, перед нами предстала щука — чёрная, обугленная снаружи, но источающая такой умопомрачительный запах, что возле нас моментально собралась половина отряда. Я осторожно надрезал кожу вдоль хребта. Пар повалил густой струёй. Под обгоревшей коркой оказалось нежнейшее белое мясо, пропитанное соками.
— Ну, казаки, с Богом! — скомандовал я, и мы принялись разбирать рыбину.
Ели руками, прямо с досок, макая в миски с гречкой. Щука таяла во рту. Фарш впитал в себя весь жир и сок, став невероятно сочным и сытным. Я сам не заметил, как умял порцию, которую бы едва одолел раньше, даже если бы весь день маковой. Но сейчас желудок требовал добавки, и сил после еды почему-то не убавилось, а наоборот, прилило.
— Вот и знатная же щука! Всю усталость то, как рукой сняло! Лёгкость какая-то во всём теле. Жданов, а не подмешал ли ты чего в рыбку? — всё качал голоой рябой урядник, нахваливая мою стряпню.
— Всё натуральное, Гаврила Семёнович, — усмехнулся я, чувствуя, как по мышцам разливается сила.
Щука, фаршированная сама собой, с добавлением рыбной муки и сухарей, да ещё
