тут оказалась?
— Рыбачить пришла. — Она кивнула на свою берестянку, что лежала чуть поодаль. Вот значит как девушка так ловко за нами следовала!
Берестянка была очень лёгкой, меньше полутора пудов, лодчонкой. Такую и перетащить на себе могла настоящая чукча. И по реке сплавиться без особых проблем.
— А у вас тут теперь ярмарка, — продолжала Умка. — Я поглядела: свои лодки стоят, чужие лодки стоят, все ходят, никто никого не боится. Дай, думаю, и я посижу.
— А чего сразу не подошла?
Умка покосилась на меня, хмыкнула:
— А чего подходить? Ты сам пришёл. Я же знала.
Я только головой покачал.
— Есть хочешь? — спросил я, чтобы перевести разговор. — Уха у меня сегодня знатная получилась.
— Хочу, — запросто сказала она и глянула на меня своими голубыми глазами. Я отвернулся.
Мы пошли к моему костру. Я налил ей полную миску, положил большой кусок рыбы. Она ела молча, только иногда облизывала ложку и косилась на меня. Я сидел рядом, помешивал угли, и тоже молчал.
— Ты чего смущаешься? — вдруг спросила она, отставляя пустую миску. — Всё глаза отводишь.
Я немного смутился и закашлялся.
— Ничего я не отвожу.
— Отводишь, — насмешливо сказала она. — Я вижу. У меня глаза острые. Я же анкальын. От морского народа ничего не укроется.
Я не знал, что ответить. Тавтология, конечно, но мне совсем не нравилось то, как сильно нравилась мне эта девушка. По-другому и не скажешь. Я всё говорил себе, что прошлой жизни не вернуть. Жить как вдовец в теле двадцатилетнего точно не выход. Но всё равно, старался пореже заглядывать в голубые глаза чукчи.
Умка приходила каждое утро, сидела на берегу, иногда помогала чистить рыбу, иногда просто смотрела, как я готовлю. Казаки привыкли к ней и вскоре перестали коситься.
А на четвертый день утром подул ветер. Сначала лёгкий, почти ласковый, а потом всё сильнее и сильнее, пока не засвистело в ветвях. Небо затянуло свинцовыми, низкими тучами.
— Зима идёт, — сказала Умка, глядя на небо. — Пойдём в лес, железный человек.
— Зачем?
— Духи говорят, что нам туда нужно, что там судьба моя, — она помолчала, глядя куда-то в сторону сопок, где тёмной стеной стояли ели. — Может быть, там я и мужа и встречу.
У меня внутри будто всё оборвалось и упало куда-то в живот. Я сжал кулаки, сунул их в карманы. Стиснул зубы и всё-таки спросил у девушки.
— Ты так и не рассказала, что это за муж такой.
Умка повела плечом, будто это её и не касалось.
— Сама не знаю. Я же говорила: как меня кит хвостом ударил, так духи меня и ведут, — она помолчала, глядя на сопки. — Во сне иногда голос слышу, как будто бабушки какой-то. Она всё время спит, но иногда проснётся, шепнёт что-то. И опять спит. Будто ждёт чего-то.
— Чего?
— Не знаю, — она вдруг шагнула ближе и заглянула мне в лицо. — Ты чего такой бледный стал? Как мэлёталгын, что ли, решил на зиму шубку сменить?
— Мэлёталгын?
— Заяц, по вашему. А что?
— Ничего. Идём, раз надо.
Лес встретил нас тишиной. Ели вокруг стояли вековые, в два обхвата. Умка шла легко, будто всю жизнь тут ходила. Переступала через коряги, придерживала ветки, чтобы не хлестали по лицу.
— Долго ещё? — спросил я, когда молчать стало невмоготу.
— А ты торопишься? — Она остановилась, обернулась. Насмешливый взгляд голубых глаз Умки ожёг меня, словно лёд. — Боишься, что мужа увидишь?
— Боюсь, что богдойцев увижу.
— Врёшь, — сказала она просто.
Я промолчал. Девушка смотрела на меня, ждала, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь снег.
— Глупый, — сказала наконец. — Я же сама не знаю, кто он. Духи ведут, а лица не показывают.
Мы пошли дальше. Лес становился гуще и темнее.
— А что за бабушка? — спросил я, чтобы отвлечься. — Что шепчет?
— Разное. Иногда подсказывает что-то. Иногда говорит, где безопасно пройти. Разок её не послушалась, к душегубу твоему угодила, — Умка остановилась, но оборачиваться на меня не стала. — Она почти всё время спит, железный человек. Но ей хорошо. Она говорит, что я там, где надо.
Мне было не очень понятно, как «бабушка» одновременно и спит и говорит с анкальын. Девушка покачала головой и пошла дальше. Я последовал за ней. Я старался не думать ни о таинственном муже, ни о бабушке, что подсказывала Умке.
Мы прошли ещё немного, когда вдруг девушка остановилась. Я тоже замер, на всякий случай вытащил из кобуры револьвер.
Сначала ничего не было слышно. А потом до нас донеслись чужие, гортанные голоса. Следом и треск ветвей — кто приближался к нам, и для нанайца этот кто-то слишком сильно шумел.
Умка скользнула за толстый ствол упавшей лиственницы. Я метнулся в противоположную сторону, вжался спиной в широкий ствол ели.
Четверо богдойцев появились спустя минуту. Все в синих куртках на меху, на головах бамбуковые шляпы-конусы с красными кисточками. За плечами они несли короткие луки и фитильные ружья, на поясе сабли в деревянных ножнах. Один, с нашивками на груди, показывал рукой в сторону нашего лагеря и что-то быстро говорил остальным.
Пользуясь тем, что меня ещё не заметили, я успел пальнуть в офицера. Тот захрипел и повалился в снег. Я сразу же выстрелил во второго, и бедолага не успел даже оружие вскинуть. Двое оставшихся шмыгнули за деревья.
Пришлось осторожно обходить их по широкой дуге, скрываясь за толстыми стволами. Я почти добрался до нужного мне дерева, как вдруг треснула ветка в нескольких шагах от меня. Дёрнувшись на звук, я увидел, что со стороны поваленной лиственницы пробирается один из них.
Прогремел выстрел. Богдоец, видя перед собой только Умку, пальнул именно в чукчу. Девушка упала в снег, кровь быстрыми толчками полилась из раны под рёбрами. Я уложил этого солдата из револьвера. Тогда из-за дерева появился последний.
Я выстрелил почти не глядя. Тот покачнулся, выронил ружьё и прислонился спиной к стволу ели. Да так и замер уже навсегда.
Я подбежал к девушке. Умка лежала на снегу, зажимая живот. Между её пальцев текла кровь. Я упал на колени в плотный снег, оторвал её руки от раны.
— Умка!
— Даже как меня зовут не запомнил… — глаза девушки уже
