и печёная в углях, дала тот самый эффект «силы и выносливости», на который я и надеялся.
— А давайте-ка, ребята, — подал голос Григорий, который тоже только что облизал пальцы. — Пока совсем темно не стало, да пока силы есть, возьмёмся за укрепление. Чего зря время терять?
Идею поддержали моментально. Обычно после ужина казаки валились с ног, но сегодня их будто подменили. Все пошло в ход, и топоры с пилами, и лопаты. Сотник Травин, сперва скептически наблюдавший за этой самодеятельностью, скоро и сам схватил топор и принялся помогать ставить первый ряд частокола.
Работа закипела с невиданной доселе скоростью. Тяжёлые брёвна, которые утром мы едва втроём перекатывали, теперь двое казаков не без труда, но тащили. Земля летела из-под лопат, как пух.
Ров перед будущей стеной углублялся прямо на глазах. Кто-то рубил жерди для надолбов, кто-то подтаскивал плахи для ворот. В темноте, при свете факелов и костров, лагерь гудел, как растревоженный улей.
Я работал наравне со всеми. К трём часам ночи, когда небо на востоке начало сереть, работа была закончена. Частокол — пусть и не самый длинный — опоясывал наш лагерь полукругом, лицом к реке. Ров перед ним зиял глубиной в полтора аршина. В проёме будущих ворот громоздилась тяжёлая калитка.
— Ну, казаки, — Травин оглядел дело рук наших, вытирая пот рукавом. — Не ожидал. Если б мне кто сказал, что мы за ночь такое возведём, ни в жисть бы не поверил. Видать, земля амурская силу даёт.
Я переглянулся с Григорием, но промолчал. Усталость навалилась на меня только сейчас, когда работа прекратилась. Но то была не изнемогающая усталость, а приятная, тягучая истома. Мы разбрелись по землянкам, завалились спать, зная, что утром предстоит новый день.
Глава 21
Новый день и впрямь наступил, и вместе с ним пришла мирная жизнь.
Казаки взялись за топоры и лопаты с таким рвением. Частокол усилили, теперь он стоял на совесть. В два ряда, с бойницами, с надолбами, с воротами такими тяжелыми, что их вдвоём еле открывали. Ров углубили, вкопали в него для верности заостренные колья. За воротами поставили сторожевую вышку, откуда хорошо был виден противоположный берег.
Я варил обеды. Теперь, когда не нужно было каждую минуту ждать нападения, готовка стала для меня не обязанностью, а радостью. Конечно, чаще всего готовил блюда из рыбы, благо её в Амуре было немерено.
Павел Ильич с утра до вечера сидел с удочкой на берегу, таскал щук и хариусов таких здоровенных, что иной раз в котёл не влезали. Я жарил их в сале, варил уху, запекал в углях, фаршировал травами, что находил в лесу или на реке. Папоротник особенно хорошо заходил казакам.
Овощи кончились быстро, но тут подоспела помощь в лице местных. Нанайцы приплыли на больших, долбленых лодках, да привезли вяленую рыбу и коренья.
Сначала они держались настороженно, но Травин вышел к ним без оружия, сел на берегу и достал кисет. Сперва они просто курили вместе да как-то общались знаками, потом уже через толмача. Конечно же, я тоже припёрся и внимательно слушал разговор. Язык я бы так просто не выучил, но с чего-то же начинать надо?
К вечеру договорились, что они нам рыбу и меха, а мы им соль и железо. Ножи, наконечники для стрел, топоры. Всё, что у нас было в избытке, припасено ещё с дома. И, конечно же, в случае беды, нанайцы могли бы укрыться от богдойцев за нашими стенами.
За нанайцами потянулись и другие. Пришли и гольды с верхнего Амура, и орочи с притоков, и даже несколько семей высоких скуластых негидальцев приплыли с Амгуни. Все хотели железа, все приносили, кто что мог.
Наше поселение быстро наполнилось чужой речью. Казаки сперва косились, а потом привыкли. Мало ли кто тут по берегам живёт? С бурятами мы в своё время добрыми соседями стали, чем местные хуже? Тем более, что железную руку Империи Цин они помнили хорошо.
Торговля закипела. Казаки, кто посмелее, сами ходили смотреть на чужие стойбища, менялись, знакомились, даже песни пели вместе.
Григорий с Фёдором тоже втянулись. Гришка даже выучил несколько слов по-нанайски и ходил важный, как петух, когда местные его понимали. Фёдор же больше молчал, зато много работал руками. Помогал нанайцам лодки чинить, за что те одаривали его рыбой и уважением.
С каждым днём холодало сильнее. Вода в Амуре потемнела. По утрам у берегов схватывалась тонкая корка льда. Казаки торопились утеплить землянки: таскали дрова да ладили заслоны от ветра.
Нанайцы приходили теперь почти каждый день. Один из их стариков взялся учить нас плести сети из крапивной пряжи. Дело оказалось хитрое. У меня всё время пальцы путались в узлах, нитки рвались. Я сидел рядом с казаками и старательно повторял движения.
Старик смотрел на мои старания и тихо посмеивался, обнажая почти лишённый зубов рот. Потом вдруг заговорил по‑русски, с трудом подбирая слова:
— Руки твои не для сети. Руки твои для колдовать.
Я переспросил его:
— Колдовать? В каком это смысле?
Он кивнул и пошевелил пальцами в воздухе.
— Ты травы знаешь. Варить умеешь. Людей лечить. Это колдовство.
Казаки засмеялись. Я не обиделся. Старик протянул мне готовую сеть, сказал что‑то на своём языке и хлопнул по плечу. Странно, что сразу после этого он ушёл и больше не появлялся в лагере.
Мне потом пришлось выспрашивать у других нанайцев, что же сказал мне старик на прощание. Оказалось, что слово «эрдэду» означало «завтра».
А на следующее утро, вот в этой толчее, среди чужих лиц и чужих голосов, я вдруг увидел анкальын.
Умка сидела на корточках у самой воды, рядом с нанайскими лодками, и чистила рыбу. На ней была та же старенькая куртка, те же штаны, волосы растрепались от ветра. Со стороны не сразу и приметишь. Кто ж разберёт, где чукча, где гольд, где кто? Народу тут теперь столько, что своих не узнаёшь.
Я замер с половником в руке. А она подняла голову, встретилась со мной взглядом и насмешливо улыбнулась, будто знала, что я на неё пялюсь. И как будто ждала моего взгляда.
— Чего встал, железный человек? — бросила она через плечо, не повышая голоса, но я расслышал каждое слово. — Рыба мимо уплывёт, пока ты глазами хлопаешь.
Я оглянулся. Рядом не было никого, кто бы мог это слышать. Подошёл ближе, присел на корточки рядом.
— Ты как
