арсенал.
Шесть шашек динамита. В подвале клуба, где тридцать мужиков обсуждают зарплаты, а на первом этаже пятнадцать человек играют в карты и пьют пиво.
Интересно, кто заложил тайник? Вот хоть убейте не похожи ляхи на верзу на террористов. Слишком уж они семейственные что-ли, слишком обстоятельные. НЕ мальчики, но мужи.
Может Ковальский?
Секретарь. У него ключи от всего здания. Он мог зайти в подвал в любое время. Спрятать ящик за фанерной стенкой, дело двадцати минут.
Ковальского нет.
Тридцать мужиков обсуждали зарплаты. В подвале мы находим динамит. Секретарь, который всё это организовал, не пришёл.
Я не стал формулировать вывод. Просто отметил всё это для себя. Даже в блокноте начертьил блок схему в котрой ну очень много вопросительных знаков.
— Это меняет дело, — тихо сказал Баркер. Голос у него дрожал, не от страха, от предвкушения. — Это уже не кружок самообразования. Это террористическая ячейка с арсеналом. Хранение взрывчатых веществ, оружие, подрывная агитация. Другие статьи, другие сроки.
Мэрфи, который спустился следом, тихо присвистнул.
— Динамит в подвале польского клуба. Палмер будет в восторге.
— А уж как обрадуются братья Доджи. их любимыя поляки, которых они в задницу целуют уже больше десяти лет собирались устроить иллюминацию в нашем тихом городишке. Как мило!
Мы поднялись наверх. Баркер приказал доставить всех задержанных в федеральное здание. Из «Сокола» — и с первого этажа, и со второго. Всех. Сорок с лишним человек.
Бармена тоже. Хозяина заведения тоже. Уборщика, который прятался в кладовке, — тоже.
Пока задержанных выводили и рассаживали по полицейским автомобилям, я стоял на крыльце «Сокола» и курил.
Кокс вышел следом.
— Ковальский не пришёл, — сказал я.
— Вижу, — ответил Кокс.
— Он — секретарь. Ведёт собрания каждый вторник. Не пропускает.
— Может, заболел. Может, задержался на смене.
— Может, — согласился я.
Кокс посмотрел на меня. Помолчал. Закурил.
— Роберт, не усложняй. Динамит в подвале. Тридцать человек на собрании. Записная книжка с адресами. Это дело — мечта любого агента.
— Не усложняю.
— Вот и хорошо. Поехали дальше.
Выйдя на улицу я закурил, впереди нас ждала тяжёлая ночь.
Глава 23
После «Сокола» группы разъехались по адресам.
Тридцать два адреса означали тридцать две точки на карте Хэмтрамка и окрестностей, и в каждую из этих точек нужно было приехать, вломиться в дверь и вытащить из постели человека, чьё имя было аккуратно записано учительским почерком в записной книжке Ковальского. Работа не сложная, но муторная, и ночь обещала быть длинной.
Мы с Коксом попали во вторую группу и получили десять адресов. С нами ехали четверо детройтских полицейских во главе с сержантом Хиггинсом и двое прикомандированных, один из Хайленд-Парка и один из Дирборна. Грэнтэм сидел в замыкающей машине и за всю дорогу не произнёс ни слова.
Ночной Хэмтрамк выглядел ровно так, как и положено выглядеть рабочему пригороду за полночь. Темно, тихо, где-то за три квартала лаяла собака, из кривой водосточной трубы капала вода, и весь район пропах углём и кислой капустой. Люди спали, потому что завтра к шести на смену, а смена на Додже — это не прогулка по набережной.
Работали мы быстро, конвейером. Генри Форд оценил бы нашу производительность.
Подъехали, вышли, Хиггинс постучал в дверь, объявил полицию и ордер. Щёлкнул замок, на пороге появился заспанный мужик в подштанниках, Хиггинс надел на него наручники, посадил в машину, и мы поехали на следующий адрес. Потом на следующий. Потом ещё на один. Процедура повторялась с однообразием, которое к четвёртому адресу стало почти гипнотическим.
Реагировали фигуранты по-разному, но в целом предсказуемо. На втором адресе мужик — здоровенный кузнец с ладонями размером с чугунную сковородку — сел на стул, положил руки на колени и заявил, что никуда не пойдёт, потому что он ничего плохого не сделал. Поднимали его вчетвером, и весил он, судя по усилиям полицейских, как годовалый бычок. На четвёртом адресе другой фигурант, наоборот, молча вытянул руки перед собой и пошёл к выходу раньше, чем его попросили, видимо рассудив, что чем быстрее это закончится, тем лучше. На рятом адресе третий попытался выскочить через окно в одном исподнем и был пойман Хиггинсом в палисаднике среди капустных грядок, причём зрелище полуголого поляка, барахтающегося в ботве, было начисто лишено героизма, зато не лишено определённого комизма.
На шестом адресе нам попалось расширение программы. В записной книжке Ковальского значился один человек, а в доме помимо фигуранта обнаружился его шурин, который только вчера приехал из Чикаго и имел несчастье заночевать не в том месте. Шурин возмущался по-английски почти без акцента, размахивал свидетельством о натурализации и обещал натравить на нас такого адвоката, что мы все будем ходить без штанов до конца своих дней. Его возмущение было принято к сведению и зафиксировано в протоколе, а сам он зафиксирован в наручниках. Адвокат в ночную программу не входил.
По ходу дела я обратил внимание на то, как работает Грэнтэм. Детройтские полицейские обыскивали дома аккуратно и профессионально: открывали шкафы, проверяли ящики, заглядывали под кровати, и если нужно было сдвинуть мебель, то сдвигали, а не переворачивали. Грэнтэм обыскивал иначе. На третьем адресе он вывернул ящик комода на пол, хотя в двух шагах стоял стол, на который содержимое можно было просто выложить. На пятом он отодвинул хозяйку, которая загораживала проход к шкафу, причём отодвинул не рукой, а плечом, походя, как отодвигают мебель. Хиггинс на него покосился, но промолчал. Ночь длинная, нервы у всех на взводе, и никому не хотелось устраивать разборки между своими посреди операции. Да и какие разборки: мужик грубоват, ну так он из Дирборна, там народ простой, на церемонии не разменивается.
Я отметил это для себя и продолжил работать. Хотя какая это работа, мы же агенты Бюро, формально нас тут нет. Незримые тени будущего всесильного ФБР, не более.
К полуночи наша группа обработала восемь адресов. Четырнадцать задержанных вместо восьми по списку, потому что помимо фигурантов мы забирали и тех, кто оказался в доме и не мог внятно объяснить по-английски, кто он такой и что здесь делает. Принцип простой и проверенный: бери всех, а разбираться будем потом, в федеральном здании, при дневном свете и с чашкой кофе.
* * *
Девятый адрес стал той точкой в которой рутинная и в чём-то даже скучная ночь закончилась и всё пошло через задницу.
Лемтке-стрит, дом двадцать два. В записной книжке Ковальского
