в сторонке.
Без двух минут семь Баркер посмотрел на часы. Кивнул.
Мэрфи поднялся на крыльцо, открыл дверь и вошёл. За ним шестеро полицейских. ВОт вроде бы рейды не стали еще массовыми, но двигаются парни чётко, чувствуется сноровка и опыт. Откуда только он взялся?
— Полиция! Всем оставаться на местах! Никому не двигаться!
Мы вошли следом.
Первый этаж «Сокола» оказался длинным залом с барной стойкой слева, бильярдным столом справа и десятком круглых столиков посередине. За стойкой — бармен, пожилой лысый поляк с пышными усами, застывший с кружкой в руке. Посетителей человек пятнадцать. Карты, пиво, сигаретный дым. На лицах у всех удивление, смешанное с непониманием.
— Сидеть! Руки на стол! — Голос Мэрфи звучал как паровозный гудок. Его люди рассредоточились, перекрыли выходы, встали у стен.
Я не задержался на первом этаже. С Баркером, Коксом и Макинтошем пошёл наверх, по деревянной лестнице, которая скрипела под нашими ногами так, как будто её специально сделали частью охранной системы, ну чистая сигнализация. С нами поднялся капрал Новак — без полицейского нам наверху делать нечего, мы по-прежнему глаза, уши и блокнот, а не руки с наручниками.
Второй этаж. Коридор, две двери. Правая закрыта, за ней тишина и щель под ней тёмная. А вот слева — голоса и свет. Открываем дверь и ага.
Малый зал.
Комната метров пять на семь. Ряды стульев, в центре — стол, за столом сидит мужчина лет тридцати, худощавый, в очках, с раскрытой тетрадкой. Перед ним человек двадцать пять, может тридцать. Сидели на стульях, кто-то стоял у стены. Рабочие. По одежде этого не видно — как-никак в клуб все приходят приодевшись. Но вот руки панов выдают. Хорошие у них руки, правильные.
Они обернулись на нас. Тридцать пар глаз.
Новак шагнул вперёд — синий мундир, латунный значок, всё как положено.
— Полиция! Никому не двигаться. У нас ордера на арест.
А Баркер — уже из-за его плеча, спокойно, ровно:
— Бюро расследований Соединённых Штатов. Прошу всех оставаться на своих местах.
Формально арестовывает Новак. Фактически командует Баркер. Каждый на своём месте.
Тишина. Потом — шёпот, по-польски, волной по комнате. Кто-то побледнел. Кто-то сжал кулаки. Худощавый за столом снял очки, протёр их — жест, который в другой ситуации показался бы мне знакомым, — и медленно надел обратно.
— В чём дело? — спросил он по-английски, с заметным акцентом. — Мы проводим собрание рабочего кружка. Это не запрещено законом.
— Ваше имя? — спросил Баркер.
— Анджей Пшибыльский. Я… замещаю секретаря.
— Где секретарь?
— Пан Ковальский? — Пшибыльский оглянулся, будто надеялся увидеть Ковальского за спинами присутствующих. — Не знаю. Он не пришёл сегодня. Это… необычно. Он всегда приходит.
Ковальского нет. Секретарь кружка, организатор, человек, который ведёт собрания каждый вторник, не пришёл на собрание.
Интересно почему
«Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик на жандарма», вот примерно так, практически как у Маяковского мы с Коксом и Баркером играли в гляделки.
Впрочем шеф быстро нашёлся.
— Хорошо, — сказал он. — Начинаем.
Он достал список и зачитал семь имён. Семь из тридцати двух, те, что были в записной книжке Ковальского и одновременно присутствовали в этом зале. Каждый, услышав своё имя, реагировал по-своему. Один побледнел, другой покраснел, третий начал что-то быстро говорить по-польски, пока Макинтош не взял его за локоть. Последнийвстал молча и протянул руки вперёд, готовый к наручникам. Опыт? Или просто понимание того, что спорить бесполезно?
Остальные, человек двадцать с лишним, были задержаны как свидетели. Формулировка удобная: «задержан для выяснения обстоятельств». Не арест, нет. Просто задержание. Разница юридическая, но на практике — никакой: ты сидишь в том же коридоре, в тех же наручниках, и домой тебя тоже не отпускают.
Я стоял у стены и смотрел на них.
Вот что я видел.
Мужчины за сорок. Руки — рабочие, тяжёлые, с въевшейся в кожу копотью. Лица — загорелые, обветренные, серьёзные. Начищенные ботинки — потому что в «Сокол» приходят после работы, а уважающий себя мужчина переобувается. И переодевается, костюмы новые не на всех, но видно что за лдеждой следят и прямо скажем не самая дешёвая. Кресты на шеях — не показные, а привычные, потёртые, как рабочий инструмент. Обручальные кольца. Часы не у всех, но у многих. Рабочая аристократия. Люди, которые зарабатывают, содержат семьи, ходят в костёл по воскресеньям и в «Сокол» по вторникам.
Один, широкоплечий мужик лет пятидесяти, с сединой на висках — носил на лацкане значок. Маленький, латунный, потёртый. Я пригляделся. «Honorable Discharge» значок ветерана, почётная демобилизация. Он заметил мой взгляд.
— Сэр, — сказал он по-английски, медленно, подбирая слова. — Я служил в армии Соединённых Штатов. Скажите в чём моё преступление?
Вопрос ушёл в пустоту. В том числе и потмоу что ответ в стиле «ты виноват уже лишь тем что хочется мне кушать» хоть и правильный по сути, но такой что его не произнесёшь вслух.
* * *
В малом зале мы не нашли ничего особенного. Тетрадки с конспектами лекций. Записи о зарплатах, ценах на продукты, условиях труда. Пара книг на польском, легальные издания. Газета «Dziennik Polski», не коммунистическая. На доске объявлений расписание мероприятий «Сокола»: танцы, лекции, вечера поэзии. Объявление о сборе средств для костёла Святого Флориана.
Конспиративная ячейка, значит. Террористы. С танцами и вечерами поэзии. Хотя почему нет, собстсвенно. не нужно думать что терроритсыт думают только о терроре, а развелкаются составлением планов и и сборкой разборкой револьверов.
Хэрисон спустился в подвал. Один, с фонарём. Мы с Коксом оставались наверху, контролировали задержанных.
Через десять минут снизу раздался его голос. Не крик у нас Хэрисон не из тех, кто кричит. Просто громкое, отчётливое:
— Баркер. Спуститесь.
Баркер спустился. Через минуту вернулся. Лицо у него было… интересное. Глаза горели. Сигара погасла, и он даже не заметил.
— Кокс, Фуллер. Вниз.
Подвал «Сокола» был тесным и тёмным. Низкий потолок, кирпичные стены, запах сырости и мышей. Старая мебель, ящики, какой-то хлам. И — в дальнем углу, за грудой сломанных стульев — фанерная стенка, которую Хэрисон аккуратно отодвинул.
За стенкой оказалась ниша. Метр на метр. И в нише — ящик.
Хэрисон посветил фонарём. Бинго вашу мать!
Динамит. Шесть шашек, каждая обёрнута в промасленную бумагу. Два револьвера — Smith Wesson, заряженные. Пачка листовок тех же, что мы нашли на Флеминг-стрит. И ещё одна записная книжка, тоньше первой, с адресами и пометками.
Я стоял и смотрел на этот
