Его же медведь не оторвал? Или оторвал? Что он у тебя такой короткий?
— Мне хватает, — буркнул Николка.
— А бабам? — я рассмеялся.
— Ладно. Шучу я. Сделал я своё дело! А тебе поспать бы немного надо. Чтобы изнутри зараза вся ушла. Пей воды побольше. Да покушай чего-нибудь. Покушай и спать ложись.
— Хорошо мне и так, — попытался воспротивиться Николка.
— Ты со мной хочешь поспорить? — улыбнулся я, потирая выпачканные в его субстанциях ладони. — Мне ведь ещё придётся к тебе наведаться. За раз всю заразу из тебя не вывести. Поплохеет тебе вскоре. Много у тебя внутри всякой дряни. Разрушить она твои внутренности. Снова их исцелять придётся. Но ты уж сам ко мне приходи. Как проснёшься, так сразу и приходи. На «Золотую гору». Где старатели жили.
Видно было, что Николка удивился, но ничего не сказал, а только кивнул.
— Приду сразу, как проснусь, целитель.
— Вот и ладушки. Пошёл я.
Выйдя, увидел во дворе большую толпу селян. В основном баб. Но и мужики тоже присутствовали. Вперёд вышел всё тот же староста Кондрат.
— Как он? Николка-то?, — спросил Кондрат. — Будет жить?
— Будет, — кивнул я. — Слейте водицы, кто-нибудь.
Шагнули вперёд сразу двое дебелых парней. Один из них взял оцинкованное ведро, стоящее под навесом сарая и зачерпнул воды из большой «клёпанной бочки»[2], ст стояла на углу избы и собирала дождевую воду.
Я подошёл ближе и там же смыл с себя нечистоты, коими умудрился измазаться по самые локти.
— Приберите там. И накормите-напоите парня. И спит пусть. Как проспиться, сразу пусть ко мне идёт.
— Ох, лишенько-лишенько… Какой охотник был, — покачал головой Кондрат. Бабы завыли. Я улыбнулся и ничего не сказал. А чего говорить? Сами увидят, какого я им красавца вылепил, ха-ха.
[1] Коновалы — это ветеринары-ремесленники, которые традиционно занимались обслуживанием и лечением домашней скотины в русских деревнях. В отличие от современных ветеринарных врачей, коновалы не получали систематического образования — знания передавались из поколения в поколение или через ученичество.
[2] Бочка из деревянных клёпок.
Глава 27
Пока занимался «художественной лепкой», почти ни о чём «постороннем» не думал. Только о том, что выходит из-под моих рук. Полностью сконцентрировался на пластической хирургии. Теперь, когда шел по тропе в сторону «Золотой горы», тоже сначала ни о чем не думал. Мозг словно отключился от реальности. В голове было пусто, как в барабане, в котором билась только одна мысль: «Ох, них*я себе!».
Потом возникла фраза: «Листья кленовые падают с ясеня. Ох, них*я себе! Ох, них*я себе!». Она стучала в ритме марша, совпадавшим с биением сердца. И стучала долго, пока мне вдруг не пришло в голову, что сегодня у меня новый день рождения.
Размышлять о том, как у меня получилось то, что получилось, — было бессмысленно. Я просто шёл и снова переживал и осмысливал то, что делал. Пальцы повторяли и повторяли манипуляции, приводившие к восстановлению и регенерации человеческой плоти, а по телу снова стало растекаться странное ощущение, которому я не находил ни названия, ни аналогии или сравнения с каким-то схожим. Эйфория? Не совсем. Или, даже, совсем «не совсем», хм.
Мне показалось, что сейчас я смог бы смять даже дерево или камень. Поняв это, я остановился и задумался.
— А ведь у меня, точно, получалось проникать в его плоть, — подумал я. — И мышцы его плавились в пальцах, как воск. Я и представлял перед собой не тело, а воск. Нравилось мне в детстве лепить фигурки из воска на пасеке у дядьки Николая. Иногда он резал сотовые рамки на ровные бруски и давал нам «мёд в сотах».
Мы жевали его до полной выжимки из воска сладости и собирали восковые комочки в миску. Потом эти комочки переплавлялись и превращались в пластины на которых пчёлы снова выстраивали домики для своих детей и кладовые для пищевых припасов: перги и мёда.
Вот из этих комочков, собрав из них большой ком, я и любил лепить и вырезать разных зверушек и даже памятники. Например, сделал копию памятника Владимиру Ильичу Ленину, который стоял и стоит на привокзальной площади во Владивостоке. Говорили, что мой даже был немного похож на настоящий. Правда, было это в классе третьем. Хотел я отнести его в школу, но родители, почему-то это делать запретили. И памятник куда-то исчез. А всем моим друзьям он очень нравился. И мне тоже, конечно.
Подойдя к дереву, я потрогал кору и попытался смять её пальцами. Однако, получилось лишь содрать себе ногти и загнать под них лишайник. Почувствовав боль, я скривился и блажь о том, что я могу превратить дерево в воск, из головы вылетела.
Я подул на пальцы, поковырял под ногтями веточкой и снова направился в сторону поселения старателей, но уже в более прагматичном состоянии.
Вертолёт всё ещё стоял на поляне и я понял, как золотодобытчики доставили сюда оборудование: дизельные насосные установки и дробилки. Тогда я не успел рассмотреть тут ничего. Мы сильно торопились, вымотались так, что пот глаза застил, да и, честно говоря, мне это было совершенно не интересно. Сейчас, обойдя участок, я увидел, что здесь есть даже дизель генератор и, примерно на две тонны, ёмкость для топлива, соединённая, с упомянутым генератором, трубопроводом.
Товарищи по «походу» нашлись возле «озера», образованного, судя по всему, путём подрыва скалы, обрушившейся и перекрывшей русло довольно мощного ручья. Образовавшаяся запруда была выровнена белым кварцевым песком и сейчас больше походила на коралловый риф. Кварц в лучах заходящего солнца переливался розовыми оттенками и сидящие в шезлонгах Ирина и Владимир, оба в солнцезащитных очках, выглядели расслабленными туристами, отдавшими своё тело лучам тропического солнца.
— Пару пальм и негра с опахалом сюда, — подумал я. — Вот бы фотка получилась!
— Кхм! Кхм! — кашлянул я. — Извините, господа, что потревожил вас, но очень кушать хочется. Нет ли чего-нибудь, что можно в рот положить, но не консервы?
Друзья приподняли очки и посмотрели на меня так, что я почувстввал себя третьим-лишним на этом празднике жизни.
— Кхм. Извините. Вспылил, — сказал я. — Позвольте ретироваться?
— Миша! — крикнул Высоцкий. — А мы думали, ты там заночуешь и тебя жители покормят. Мы тут в сухомятку сидим, хлеб жуём.
Он поковырял веточкой в зубах и
