словно как на колах.
Нам — добежать до берега, до цели, —
Но свыше — с вышек — все предрешено:
Там у стрелков мы дергались в прицеле —
Умора просто, до чего смешно.
Вот бы мне посмотреть, с кем отправился в путь,
С кем рискнул помереть, с кем затеял рискнуть!
Где-то виделись будто, чуть очухался я,
Прохрипел: «Как зовут-то? И — какая статья?»
Но поздно: зачеркнули его пули —
Крестом — в затылок, пояс, два плеча, —
А я бежал и думал: добегу ли?-
И даже не заметил сгоряча.
Я — к нему, чудаку: Почему, мол, отстал?
Ну, а он — на боку и мозги распластал.
Пробрало! — телогрейка аж просохла на мне:
Лихо бьет трехлинейка — прямо, как на войне!
Как за грудки, держался я за камни:
Когда собаки близко — не беги!
Псы покропили землю языками —
И разбрелись, слизав его мозги.
Приподнялся и я, белый свет стервеня, —
И гляжу — кумовья поджидают меня.
Пнули труп: 'Сдох, скотина! Нету проку с него:
За поимку полтина, а за смерть — ничего'.
И мы прошли гуськом перед бригадой,
Потом — за вахту, отряхнувши снег:
Они обратно в зону — за наградой,
А я — за новым сроком за побег.
Я сначала грубил, а потом перестал.
Целый взвод меня бил — аж два раза устал.
Зря пугают тем светом, оба света с дубьем:
Врежут там — я на этом, врежут здесь — я на том.
Я гордость под исподнее упрятал —
Видал, как пятки лижут гордецы, —
Пошел лизать я раны в лизолятор, —
Не зализал — и вот они, рубцы.
Надо б нам — вдоль реки, он был тоже не слаб,
Чтобы им — не с руки, а собакам — не с лап!..
Вот и сказке конец. Зверь бежал на ловца,
Снес — как срезал — ловец беглецу пол-лица.
…Все взято в трубы, перекрыты краны, —
Ночами только воют и скулят,
Что надо? Надо сыпать соль на раны:
Чтоб лучше помнить — пусть они болят!
Чтоб лучше помнить — пусть они болят!
Чтоб лучше помнить — пусть они болят!
В две гитары получилось очень музыкально.
— А ты молодец! — похвалил Высоцкий. — Сразу ухватил суть. Никто не слышал её. Ты первый. А хорошо получилось. Записать бы так.
Эту песню я знал, конечно. И она была из последних, написанных Высоцким.
— Я её долго вынашивал, — сказал он. — А тут… Хм! Навеяло, да…
— Но тут ведь не зона была, — возразил я.
— Но ведь стреляли же.
— Стреляли, — согласился я, вспомнив, как я тут «порезвился» в июне, и вздохнул. Когда сейчас подыгрывал, видел перед собой десять трупов и разбрызганные по штольне мозги десятого. Да-а-а… Навеяло… Хм! Самому понравилось, как играл. Жалостливо.
— Пошли, одну штуку покажу, — сказал Владимир Семёнович встал и повёл меня к бане. — Смотри.
Он подошёл к деревянному жёлобу, шедшему от бани к озеру, а до него метров пятьдесят было, и повернул водопроводный кран, из которого в жёлоб полилась вода.
— Тут в бане даже водопровод есть.
Только сейчас я обратил внимание, что работает дизель-генератор.
— Садишься на эту доску и вниз! — восторженно, как ребёнок сказал Высоцкий. Глаза его горели губы сжались от предвкушения. — Мы уже попробовали с Ириной. Только ступни ног прижимай, а то такая клизма получится. Хе-хе… Аж из ушей… Ха-ха-ха…
Я представил силу удара, при таком разгоне. Хоть и угол не большой, однако…
— Главное, что? — спросил Высоцкий. — Глиссируешь аж до противоположного берега озера! Полный кайф! Нам с Иришкой очень понравилось.
Высоцкий сбавил громкость.
— Она даже лифчик потеряла.
— Ах ты ж паразит, Володька! — послышался голос из маленького банного оконца. — Выйду я тебе задам!
— Ой, боюсь-боюсь, — заголосил по-бабьи Высоцкий и рассмеялся.
— С лифчиками так бывает, — философски сказал я показывая Владимиру два больших пальца, а потом подводя ладони к своей груди, показывая размер. Владимир прыснул.
— Ну, ка брыснули отсюда! Выйду обоих поубиваю!
— Уходим-уходим. Я только Мишке горку показал. Тебе спинку не надо потереть?
— Маринке тереть будешь!
— Я б потё-ё-ё-р, — протянул Высоцкий. — Далеко она.
— Медведицу поймай. Ей и три спинку! — предложила Ирина и рассмеялась своей шутке.
— Если я её поймаю, то, скорее всего, она мне спинку потрёт, — парировал Высоцкий. — А потом Мишка лечить будет. Как этого… Николку. Сильно его медведь подрал?
— В хлам, — сказал я и подумал, что ведь Ирине Юрьевне всего двадцать восемь лет, а Высоцкому тридцать девять. Молодёжь, мля! Дет сад, ясельная группа!
— То есть, в хлам? — выпучил он на меня глаза.
— Вы уйдёте отсюда или нет⁈ — крикнула Ирина.
— Пошли, — посмотрев на окошко, — сказал Высоцкий.
— Ну… То и есть, — сказал я, пожимая плечами и переступая ногами в сторону домика.
— А ты? — спросил Высоцкий, прикуривая сигарету от зажигалки «Зиппо» и косясь на баню.
— Я его слепила из того, что было, — попел я.
— Да? Как это? Руками, что ли? Там же зашивать, наверное, надо было. Ты ведь не врач, а целитель.
— Сам удивляюсь, как всё замечательно вышло.
— Замечательно? — не поверил Высоцкий.
— Завтра сам посмотришь. Он сюда на продолжение лечения придёт. Как проснётся.А может и сегодня… Но вряд ли…
— Зачем? Ты же его вылечил, говоришь.
— Интоксикацию выводить. Залепил-то я его залепил, а внутри процессы бродят, печень, почки и другой ливер разрушают.
Высоцкий посмотрел на меня.
— С тобой разговаривать одно удовольствие. Ещё в самолёте отметил. На любые темы. Совсем не заметно, что тебе двадцать лет.
— Шестнадцать, — сказал я.
— Что шестнадцать? — не понял Высоцкий.
— Шестнадцать мне лет, — сказал я.
— Хрена себе! — сильно удивился Высоцкий.
* * *
Мы сидели и после бани пили чай. В озеро ни я, и ни Владимир с Ириной нырять с горки не захотели. Потехе час, как говорится. Хрустели сушками и вдыхали аромат разнотравья, переданного мне ещё в июне шаманом. Вернее, его дочкой.
— А что это ты мне за песню пропел. Слова не выходят из головы. Я его слепила из того, что было… Не помню
