разулыбался.
— Ты что так долго, Миша? — спросила Ирина. — Всю деревню снова лечил?
— Одного, но очень тяжёлого.
— Рыба остыла уже. Володя двух таких огромных рыб выловил на твой спиннинг! И макароны остыли. Мы, и вправду подумали, что ты там останешься. Ты ж как сказал: Летите туда, я потом приду. А когда это потом?
— Так я и не знал, когда приду. Медведь ведь подрал охотника. Впервые в жизни, кхм, лечил рваные раны.
— Получилось?
Я кивнул.
— Где рыба ваша?
— Пошли, накормлю.
Ирина Юрьевна поднялась из шезлонга, сдёрнула с него плед, завернулась в него и мы оправились к жилищу. Владимир Семёнович проделал тоже самое. Ещё и шезлонги с собой прихватил.
С запруды, возвышавшейся над долиной метров на сто пятьдесят, открывался неплохой вид. Однако, посмотрев на баню, я понял, что оттуда вид открывался не хуже и прямо на запад.
— Хорошо, хоть баню растопили, — буркнул я.
— Ну, а как без бани? — спросил Высоцкий. — И что-то я вашего гнуса не чувствую.
— Ну-ну, — сказал я. — Там по ручью ветерок продувает. Меня, пока шёл по лесу, чуть не сожрали. Там тоже площадка чистая, но мокрец всё равно налетит.
— А мы с Володей репеллентом натёрлись. Мне папа с собой дал. Какой-то особенный.
Высоцкий довольный, что подколол меня, одухотворённо «заржал». Настроение у него было прекрасным и это меня радовало.
«Мазута», так мы с друзьями называли всякие разные жидкости от кровососущих, оказалась знатной. Главное, что она не имела запаха. Удивительно, что насекомые реагируют на запах. Что у них там за орган такой? Например, у мокреца, которого и не видно на теле. А он, ска, нюхает. Чем, мля?
Или клещ, например, который чувствует кровь. Как? Чем? Говорят, есть клещи в пустынях, которые чувствуют жертву за километр. Они отличаются большими размерами, высокой скоростью и способностью следовать за жертвой на расстоянии нескольких километров. Нормально, да?
— Ничего, что я твою гитару взяла? Мы тут с Володей помузицировали немного.
— Ничего, — махнул я рукой и накинулся на горячего копчения рыбу. Успел соскучится, ха-ха…
Ленков они приготовили в моём шарабане.
— Классная придумка! — сказал Высоцкий. — Тому, кто это придумал памятник надо поставить. Ни у кого из друзей не видел, а уж я, брат, побывал на разных, э-э-э, гулянках и сборищах на природе. Это похоже на медицинский бокс-стерилизатор.
— Он и есть, — кивнул я.
— Надо же! И лёгкий! И дровишки у тебя правильные заготовлены. Молодца! Рыба получилась улётная. Муксун, да? Я такого на Иртыше ловил. Но тогда просто жарили. Тоже вкусно, но горячего копчения…
— Как самочувствие, — прервал я экзальтацию Семёныча. — Подкатывает?
Высоцкий поморщился.
— Есть немного.
— Правильно, что не менжуетесь и мне сказали. В баньку пойдём, поправим здоровье. Отпустит.
— Смотри, — сказал Высоцкий и тихонько хохотнул. — Так я на, кхм, тебя подсяду.
— Хм. На мне где сядешь, там и слезешь, — сказал, улыбнувшись, я. — Нам надо прервать цикл зависимости. У вас в голове сейчас такое колесо, по которому идут сигналы удовлетворения. У всех людей они прямо идут, а у вас закольцованы на определённый препарат. Это я условно объясняю. К сожалению, полностью избавиться от зависимости не получится. Придётся воспитывать силу воли. Сверхчеловеческую силу воли. У некоторых это получается. И тут себя обманывать не надо. Ни чем другим перебить эту зависимость не получится. Только отвлекать себя от импульсов, которые станет посылать мозг.
— Хм! А мы здесь тогда для чего? — нахмурился Высоцкий.
— Мы сейчас здесь для того, чтобы выпрямить это колесо. Уйти от цикличности потребности. Если получится, то мозг станет вспоминать о том препарате реже. Но всё-таки будет изредка тревожить вас. И тогда надо будет просто переключить мозг на какую-то другую задачу. И поэтому расслабляться не надо. И если вдруг, всё-таки произойдёт срыв, то нужно будет срочно звать меня. Чтобы прервать действие препарата.
Я сказал, а сам подумал, что, может быть, если прерывать действие препарата, то организм привыкнет к нему и перестанет реагировать на него эйфорией. Может, действительно, «накачивать» Высоцкого и «обламывать» до тех пор, пока он перестанет действовать?
— Хм! Скорее всего, мне ещё представится возможность поэкспериментировать, — подумал я и вздохнул.
Ирина, меж тем, «накрыв» мне «стол», пошла в баню.
— Где вертолётчики? — спросил я.
— Дрыхнут, — усмехнулся Высоцкий. — Набили брюхо и в ту избушку маленькую ушли.
— А ночью что они делать будут?
— Сказали, что тоже спать. Но… бухают они. Точно говорю.
Меня даже подкинуло.
— Как, бухают? Была же команда ни капли спиртного.
— Это же вертолётчики, — сказал и вздохнул Семёныч. — У них спирт всегда есть.
— Убью! — сказал я.
— Да, ладно… Тихо же сидят.
— Знаю я это тихо. Ночью шароёбиться по лагерю будут, ски!
— Да, не горячись ты, Миша. Пусть ребята отдохнут. Я не сорвусь.
— Приказ был! — сказал я.
Высоцкий разулыбался во весь рот.
— Ты как маленький. Когда это мы выполняли приказы «не пить». Волюнтаризм повсеместный. Только, если стоять рядом, и то знал я таких, что умудрялись… Мне даже самому интересно. Ощущения необычные. У меня же богатый, хм, опыт воздержания. Так вот сейчас всё немного не так.
— Всё не так, ребята? — спросил я, проглотив очередной кусок рыбы.
— Хм, — неопределённо выразился Владимир Семёнович и взял, прислонённую к стене гитару. — Тут же, ты говорил, нелегальный прииск был?
Я, сидя с набитым ртом, кивнул.
— И перестрелка какая-то была?
Снова мой Кивок.
— Мне тут навеяло…
Он тронул струны.
— Ты жуй-жуй.
Я напрягся, положил очередной кусок, вытер руки о тряпку и тоже взял гитару.
Высоцкий улыбнулся, кивнул, легко ударил по струнам и запел[1]:
Был побег на рывок — наглый, глупый, дневной, —
Вологодского — с ног и — вперед головой.
И запрыгали двое, в такт сопя на бегу,
На виду у конвоя да по пояс в снегу.
Положен строй в порядке образцовом,
И взвыла 'Дружба" — старая пила,
И осенили знаменьем свинцовым
С очухавшихся вышек три ствола.
Все лежали плашмя, в снег уткнули носы,
А за нами двумя — бесноватые псы.
Девять граммов горячие, как вам тесно в стволах!
Мы на мушках корячились,
