Век помнить будем. Меня Дянгу зовут. Если надо будет — позови, я приду.
Я только головой покачал:
— Потом благодарить будете. Сейчас уходить надо. Они утром хватятся — пойдут по следам.
Дянгу махнул рукой в сторону сопок:
— За мной. Там тропа есть, звериная. Выведет к нашей стоянке.
Дянгу подхватил мальца на руки, перекинулся парой слов со своими на быстром гортанном языке, и орочи потянулись вперёд. Мы шли следом молча. Только ветки хрустели да дождь шелестел по листве.
Я оглянулся на берег — там ещё гомонили, но огни оставались далеко позади.
Мы шли за Дянгу по звериной тропе, петлявшей между сопок. Дождь никак не хотел затихать, всё ещё в спину дул сырой ветер. Орочи двигались бесшумно, отчего казались какими-то лесными призраками. Фёдор догнал меня, тронул за плечо:
— Ты глянь на Терентьева.
Я оглянулся. Иван шёл чуть поодаль, рядом с молодой женщиной. Она была высокая, с чёрными волосами, выбившимися из-под меховой шапки, в халате из рыбьей кожи, расшитом бисером. Иван что-то шептал ей, а она поглядывала на него смущённо. Улыбалась, но часто отводила взор.
— Это ж надо, — тихо сказал Фёдор. — Он из-за неё, выходит, напросился.
— Похоже на то.
Дянгу обернулся, посмотрел на нас, потом на Ивана с женщиной, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое. Но он ничего не сказал, только по-стариковски, с пониманием, усмехнулся.
Через полчаса вышли к тому месту, где мы оставили лошадей. Они стояли смирно, только ушами прядали. Буряточка, завидев меня, тихо заржала.
— Живые, родненькие, — Гаврила Семёнович подошёл к своему коню, потрепал по холке. — Ну что, казаки, грузимся.
Орочи смотрели на лошадей с уважением. Дянгу погладил Буряточку по морде, что-то сказал на своём языке.
— Хвалит, — перевёл он, почему-то обращаясь к себе в третьем лице. — Дянгу говорит, хороший конь, дух в нём сильный.
— Ты по-русски хорошо понимаешь, отец, — заметил Григорий.
— Торговать надо, — Дянгу развёл руками. — С купцами говорить надо. По-орочски купцы не говорят.
Мы усадили самых уставших на лошадей. Остальные, с детьми на руках, шли пешком. Несколько женщин выгребли из своих жилищ самое необходимое, связали узлы из кожи и закинули на спины.
Мы, казаки, разбились на две группы. Гаврила Семёнович с глазастым Григорием впереди. Я с Федей и Иваном замыкали, поглядывая назад, не пошлют ли богдойцы погоню.
Иван шёл рядом с девушкой, и она явно занимала его куда сильнее, чем армия Цин. В какой-то момент мы поровнялись.
— Давно? — спросил я тихо, когда Иван оказался рядом.
Он понял. Поглядел на девушку, улыбнулся как-то смущённо.
— Ну как ты раненную в лагерь принёс. Мы тогда на торги ездили. Она там с отцом была, с Дянгу. Я как увидел… — он замолчал, подбирая слова.
— И что молчал, когда сюда ехали?
— А чего говорить? — Иван пожал плечами. — Сотник бы не пустил. Скажи я, что из-за девки прошусь, он бы и слушать не стал. А тут дело, сам понимаешь.
Девушка повернулась к нему, что-то спросила на своём. Он ответил коротко, по-орочски. Она улыбнулась.
— А ты язык знаешь? — удивился Фёдор.
— Учу, как могу. Дянгу помогал, когда на торги приезжали. Он мужик хороший, хоть и старый. Дочку за меня отдать хочет, как обживёмся, — Иван осекся, глянул на меня.
— Ну теперь отдаст, — усмехнулся Федя. — Ты её спас, можно сказать.
Дянгу шёл рядом с нами, слышал разговор, но молчал. Только в темноте поблёскивали его амулеты на груди.
— Отдаст, — вдруг сказал он. — Если Дянгу с Чуруной до весны доживут, то отдаст.
Иван посмотрел на него, хотел что-то сказать, но только кивнул.
Дорога тянулась долго. Дождь превратил относительно проходимую тропку в сущий кошмар. Теперь уже скорая зима не пугала, наоборот, я надеялся, что поскорее ударят морозы и проклятая грязь схватится.
Но грязь только чавкала под копытами. Лошади шли тяжело, то и дело вязли и вздыхали. Орочи, напротив, молчали. Даже дети не плакали. Мы тоже помалкивали — каждый думал о своём.
К лагерю подошли уже под утро. Частокол темнел на фоне едва алеющего неба. Рассвет с трудом пробивался через тучи. У ворот нас встретили казаки с фонарями.
— Живые! — крикнул кто-то.
— Все живы, — ответил Гаврила Семёнович. — Принимайте гостей.
Терентьев первым пошёл к лошадям, помогая спуститься на землю самым немощным и уставшим. Когда закончили со стариками, начали и остальных устраивать под большим навесом.
К тому времени вышел к нам и хмурый, невыспавшийся Травин.
— Докладывайте, казаки.
Гаврила Семёнович ещё возился с орочьими детками. Поймав мой взгляд, урядник махнул рукой — докладывай, мол, сам. Тебе доверяю. Тогда я и рассказал всё коротко: о богдойцах, о размытой к чёртовой матери тропе, о пленных и возможной погоне. Сотник слушал молча, потом кивнул.
— Орочей разместите у костров. Пусть обогреются, поедят. У нас пусть остаются сколько хотят, мы обещали их защищать. Устроить бы им жилища получше, но это дело завтрашнее. Вы тоже отдохните. Утром круг созовём.
Мы повели орочей к кострам. Женщины грели руки над огнём, дети жались к ним. В котле ещё оставалась тёплая уха, которую мы быстро разложили по мискам. На счастье, всем хватило.
Иван сидел рядом со своей Чуруной и не сводил с неё глаз. Она улыбалась казаку, поправляла сбившуюся шапку.
— Ну дела, — Фёдор покачал головой. — А мы и не знали.
— Это ты слепой, потому что, — Григорий зевнул. — Как Терентьев перестал каждый день люльку курить, да к бутылке прикладываться, я сразу сообразил. Бабой запахло.
Федя смущённо рассмеялся. Я же всё смотрел на Дянгу. Старик сидел у огня, глядел на дочь и на Ивана. Он явно о чём-то думал о своём, но я никак не мог понять, о чём. И вот, странное дело. Дянгу был моего возраста. Ну, моих лет, до того, как я в этом молодом теле очутился.
Заметив мой взгляд, Дянгу словно вздрогнул. Повернулся ко мне, похлопал рукой по полену, на котором сидел. Мол, давай, казак. Присаживайся.
Я опустился рядом с Дянгу на сосновый чурбак. Старик молча смотрел в огонь. Я наконец-то расслабился. Смог вытянуть ноги, улыбнуться. Мне нравился звук того, как потрескивают сырые дрова.
— Устал, — сказал наконец Дянгу.
Он повернулся ко мне, поглядел долгим взглядом.
—
