на того, что шел ко мне.
Краем глаза отметил, как мальчонка вжался в стену и с ужасом уставился на меня.
Бородатый сразу понял, что дело худо. Рука у него пошла к поясу, и через миг на пол уже упали старый пистоль и кинжал.
А вот второй только сверкнул глазами.
— Оружие бросай! Мордой в пол! — крикнул я ему.
Но он не дослушал. Одним прыжком ушел в распахнутое окно, рыбкой, будто давно готовился. Я выстрелил вдогон, целя в ногу, но промахнулся. Свинец только выбил щепу из рамы.
Снаружи сразу заорали мои парни.
А в следующий миг тот, что был в комнате, рванул на меня, выхватывая из-за спины нож. Двигался быстро, почти сразу сократил дистанцию. Я шкурой рисковать не стал и выстрелил от живота. Пуля вошла ему в корпус, то ли в грудь, то ли в живот, толком не разобрал. Он все же попытался достать меня ударом, но уже смазано. Я шагнул назад, и тело рухнуло мне под ноги.
И в ту же секунду снаружи грохнул коуч-ган.
Бахнуло так, что у меня в ушах зазвенело. Картечь ушла не в человека, а в косую стенку сарая. Послышались треск досок, ржание лошадей и чей-то сиплый мат.
Я выскочил наружу.
Широкоплечий абрек, сиганувший в окно, уже лежал лицом в грязь. Данин выстрел в стену, видно, вышиб из него охоту геройствовать. Семка держал его под прицелом револьвера, Ленька навалился сзади, вывернув ему руки.
— Не дергайся, а то огребешь, — зло прошипел Даня, все еще сжимая коуч-ган.
— Живой нужен, — бросил я.
— Уже есть, — ответил Семен. — Куда ж он денется.
Мы быстро скрутили абрека, потом я вернулся в дом, разрезал веревку на руках мальчишки и вывел его наружу. Тот сперва только моргал, будто не до конца верил, что все уже кончилось, а потом вцепился мне в рукав.
— Все, — сказал я ему. — Теперь все. Домой поедем.
Он только кивнул, глотая слезы.
* * *
Когда мы вернулись в Карашевский хутор, Тихон Авдеевич сперва будто окаменел, увидев сына живым, а потом, не стесняясь, прижал его к себе так, что того едва не раздавил. Остальная семья тоже будто ожила. На лицах слезы, смех, крики, все и сразу.
Время к тому моменту уже клонилось к вечеру, и мы решили заночевать на хуторе, чтобы не мучиться дорогой в темноте.
Радушный хозяин накрыл такой стол, что отказаться было нельзя. За ужином сидели все Карашевы большой его семьей, и мы праздновали возвращение мальчишки.
Пленного широкоплечего абрека посадили отдельно, связанного, под присмотром. Второго, бородатого, которого я застрелил в доме, Тихон Авдеевич обещал наутро похоронить неподалеку от хутора. И это было правильно: бросать тело на поживу зверья, то дело последнее.
Нам в дорогу хозяйка собрала два узла домашней снеди. Думаю, до Волынской мы довезем больше половины.
Абрек, которого мы взяли живьем, трясся в седле всю обратную дорогу. Он был молод, как и его бородатый товарищ. Обоим, думаю, и двадцати не было. Может, и правда в их буйные головы пришла дурная мысль озолотиться на чужом горе, а дальше они решили, что сдюжат сами. Но мне все равно казалось, что дело их было больно уж плохо продумано.
Трофеи вышли небогатые. Два оседланных коня, две плохоньких шашки, старый турецкий пистоль, кинжалы, пара неплохих ножей, бурки, кошель с мелочью и всякие нехитрые припасы в переметных сумах.
Зато Даня после той вылазки окончательно влюбился в свой коуч-ган. Как только связали пленника, того самого, что после выстрела рухнул лицом в землю, — Даня первым делом поволок нас смотреть, что картечь натворила со стеной сарая.
Восемь картечин вынесли две доски почти целиком, а еще несколько так разворотили, что щепа торчала тут и там по всему двору.
Я, честно говоря, и сам результат оценил.
— Слышь, Гриша, а ведь штука гожая, — сказал Даня уже в дороге, поглаживая короткое ружье. — Я сначала и не понял, на кой-такое надо. А теперь как увидел, то прямо влюбился. Шарпсы наши, конечно, тоже любы. Но там издалека работаешь. А тут я представил: на тебя бегут сразу трое-четверо, а ты им навстречу оба ствола… жах…
— И придет карачун, — закончил я за него.
Он расплылся в улыбке.
— Во-во!
— Да, Даня, оружие доброе, — сказал я. — И заряжать его, если приноровиться, не так уж долго. Но с ним аккуратнее надо. Сам видел, какой у картечи разлет. Своих зацепить проще простого. Так что сперва головой думай, а потом жми на спуск.
— Понял, — уже серьезнее ответил он.
— Я у Петровича еще такие заказал, — добавил я. — Может, через месяц-другой и остальные подтянутся.
Даня только мечтательно вздохнул.
И тут ко мне на луку седла приземлился Хан, потребовав кусок мяса. Я погладил своего пернатого разведчика и стал кормить прямо на ходу. Сегодня я сознательно не привлекал его к поискам. Больно мне уж хотелось понять способен ли наш отряд решать задачи без этого беспилотного пернатого аппарата. Ведь ситуации бывают разные, и готовым быть надо ко всему. Вот я и решил, так сказать, тренировку такую устроить себе и своим парням.
В Волынскую мы вернулись уже к вечеру следующего дня. Умотались за это время как собаки. Пропитались пылью и потом, но настроение у всех было бодрое. Все-таки задачу, которую поставил атаман, мы выполнили. Да еще и живого языка привезли.
Остановились у правления и ждали.
О прибытии нашем атаману доложили, потом выстроились в ряд перед Гаврилой Трофимовичем. Пленник стоял пятым, связанный, с кляпом во рту, и все пытался его выплюнуть.
Я глянул на нашу четверку — и почему-то вспомнил старый фильм про неуловимых мстителей. Вчерашние дети, которым пришлось взрослеть раньше срока. И вот игры кончились.
Глава 20
На дне колодца
Сегодня с утра я занялся починкой плетня. За зиму его малость подкосило. Не весь, слава Богу, а только с краю, в сыром месте, где снег дольше всего лежал. Я сперва прошелся вдоль не торопясь, глянул, что к чему, и быстро понял: опорные колья еще добрые, менять их пока рано. Один только чуть повело, да и то не от гнили, а потому что земля в этом месте чутка просела. Три жерди, на которых держалось прясло, тоже были еще живые, разве нижнюю стоило закрепить по
