жестче.
Привлекать своих башибузуков к помощи не хотел. Они сейчас на тренировке с Яковом, а я отпросился и решил устроить себе трудотерапию наедине с лопатой, так сказать, и своими мыслями. Порой накатывает, и хочется поработать в одиночестве.
Я взял лопату, колотушку и первым делом раскопал землю вокруг поведенного кола. Откинул ее в сторону, стойку выровнял и вогнал поглубже, потом засыпал обратно и тщательно утрамбовал. Заодно нижнюю жердь подбил, чтоб не гуляла, и все прясло сразу встало ровнее.
С самим плетнем дело обстояло сложнее. Нижние концы прутьев местами уже никуда не годились. Где-то почернели, где-то рассохлись. Тут уж никакой латкой не отделаешься. Колья и жерди еще свое послужат, а вот само прясло надо было распускать да набирать заново. Я один за другим выкручивал старые прутья из переплета и откидывал в сторону, где довольно быстро образовалась приличная куча.
— Ваня! — крикнул я через двор. — Хватит Кузьке в уши дуть, дуй лучше сюда.
Ванюшка примчался мигом. За ним появилась Машка, а потом, не торопясь, пришел дедушка. Он постоял, щурясь на солнце, оглядел мою работа и одобрительно хмыкнул.
— Правильно решил, внук, — сказал он. — Колья энти свое еще послужат. И жерди тоже. А вот прясло тут заново ставить надобно. По сырому-то месту у земли прут завсегда первым делом преет, и гляди нужно гибкие подбирать, свежие.
— Это ты не бойся, дедушка, али не видишь? Вон целая куча у сарая свалена. Мы же с казачатами еще вчера сходили да нарезали. Брали в основном ивняк, ну и орешник попадался, но немного того.
Дед одобрительно что-то прокряхтел.
— По уму тех прутьев хватить должно, чтобы наш плетень поправить, — продолжил я. — А потом еще сходим да принесем. Может, и у Аслана переберем. Надо и у Тетеревых, конечно, да глядел я еще у Софьи Кравцовой, тоже не ахти местами, надо помочь.
— Ну и добре, — сказал дед.
Пока мы с ним говорили, Ванюшка куда-то исчез.
Я сперва и внимания не обратил, с таким егозой это дело обычное. Машка стояла тут же, ковыряла носком землю и косилась то на меня, то на деда.
Я взял первый прут, примерился, как его меж жердей пустить, и только тут услышал с улицы топот, на что поднял голову.
А Ванюшка уже несся к нам на всех парах, аж пыль из-под пяток летела. Лицо сияет, волосы дыбом, а в руках он волок что-то длинное, свернутое кольцами. Подскочил к нам, запыхавшийся, но вид у него был довольный.
— Вот! — выпалил он и поднял добычу над головой. — Гибче не найдешь!
Я сперва даже не понял, что это. Потом пригляделся и засмеялся. Это была веревка, на которой белье сушили. Та самая, что у нас между яблонями Алена натянула.
Машка первая сообразила и ахнула.
— Ой, Ванька, дурак! Это ж мамкина!
— Так вы сами говорили, гибкие нужны, — обиделся он. — А эта вона какая. Хошь узлом вяжи, хошь кругом мотай, лучше не сыщешь.
Дед недовольно покачал головой, потом медленно положил руку на ремень:
— Ну Ванюша, ежели ты еще мои портки, что сушились по земле раскидал, то нынче на задницу ты у меня присесть не сможешь!
Я уже не выдержал и заржал в голос.
Машка тоже прыснула в ладошку. Даже дед, кажется, дернул уголком рта, хотя вид у того оставался суровый.
Ванюшка стоял и хлопал глазами, силясь понять, где именно промахнулся. Потом посмотрел на веревку, на плетень, на нашу кучу прутьев и наконец сообразил.
— А-а… так это не то, да?
— Не то, — сказал я, утирая глаза. — Совсем не то, помощничек.
— Айда, Аленке верни ее, да покажи, чего там натворил в яблонях, — велел Ване дед. — Чего стоишь, рот раззявил, бегом марш, ать-два!
Ванька умчался, а за ним и Машка унеслась, стало ей любопытно, чем такая проказа для ее дружка обернется.
Я снова взялся за дело. Первый прут пустил так, чтобы у нижней жерди он шел с лица, у средней — с изнанки, а у верхней опять к лицу выходил, потом опустил комлем к земле и прижал плотнее. Следующий поставил уже наоборот, чтобы все вязалось туго и ряд вышел ровный. Где комель потолще, туда его вниз, где тонкий конец, то наверх.
Дед ушел, не стал меня отвлекать разговорами, видел, что не баклуши бью, да и по уму все делаю.
Потом явился Ванька.
— Гриша? А подавать-то тебе можно? Я ведь помочь хочу, да и сам научиться.
— Учиться, Ваня, — это завсегда полезно, ну подавай, — улыбнулся я.
Ванюшка стоял возле кучи, подавал мне прутья и помалкивал. Работа понемногу спорилась. Свежий ивняк шел послушно: один прут ставишь с лица, другой с изнанки, и меж трех жердей они вставали так плотно, будто всегда тут и были. Старый плетень прямо на глазах начинал выглядеть основательно. Там, где недавно были дыры да черная труха у самой земли, теперь снова поднималось крепкое, тугое прясло.
Я отступил на пару шагов и даже сам залюбовался. Есть все же в такой работе что-то правильное. Дело вроде простое, а голову прочищает отлично.
К полудню большая часть плетня была сделана. Новое прясло теперь разве что цветом выделялось, но ничего! Постоит несколько недель, потемнеет, и уже будет не отличить. Я выпрямился, разогнул спину.
Ванюшка все это время крутился рядом, подавал мне прутья, а потом куда-то опять пропал. Я уже и думать о нем перестал, когда под конец моей работы он появился снова. Весь в грязи, в пыли, со свежими царапинами на ногах и руках, с репьями в волосах, но от чего-то довольный.
— Теперь-то я понял, как чинить плетень!
Я оперся на колотушку и с легкой улыбкой спросил:
— Ну? И что ж ты понял, малой?
— А все тут просто, Гриша! Надо, чтобы ты чинил, а я смотрел. Тогда все ровно получается, прям на загляденье! Вон гляди мы какие с тобой молодцы! — махнул тот рукой на сделанную мной работу.
Я аж подавился от таких выводов сорванца. Надо сказать, парнишка на глазах менялся в станице. Того забитого и боязливого Ваньки, что я привез из Пятигорска, уже в нем не признать при всем желании.
Ваньку я взял с собой в баню и заставил отмыться с усердием, считай, что до скрипа. Он сперва повизгивал,
