можно с седла было шашкой до лежачего дотянуться, рубануть.
Даня погладил свою кобылу по шее.
— Эта, кажись, у меня самая крепкая, — расплылся он в улыбке.
— Карачаевка в горах цены не имеет, — сказал я. — Невысокая, зато очень выносливая. По плохой дороге идет ладно, копыто у ней тоже особое. Для наших мест, думаю, что самая подходящая порода, ну и еще кабардинская, тоже замечательная будет.
— В ауле таких уважали, — тихо добавил Ленька, не оборачиваясь.
Пятнадцать верст мы прошли на одном дыхании и уже к полудню увидели Карашевский хутор. С первого взгляда было понятно: люди тут не бедствуют. Курени ладные, крыши целые, плетни не завалены, два амбара, под навесом добротная телега. Во базу скотина, у сарая запах свежего сена. Честно говоря, таких крепких хуторов я в здешних местах видел немного.
Вот потому у меня почти сразу и мелькнула нехорошая мысль: на такой двор кто-нибудь вполне мог позариться. А там уже и выкуп, и всякое другое напрашивается само собой.
Встретили нас сперва настороженно. Но я подал записку от Строева, и хозяин, Тихон Авдеевич Карашев, ознакомившись с ней, быстро сменил тон.
Был он казаком крепким, широкоплечим, лет сорока с небольшим. Ногу, видно, когда-то сильно повредил, заметно от того прихрамывая. Но сил ему это, похоже, не убавило. Пока говорил, я краем глаза заметил на завалинке старика, сухого, совсем седого, с мутноватыми глазами. Это и был Авдей Карашев, патриарх рода, основавший этот хутор. Рядом уже крутился Тимошка, младший сын хозяина, тот самый, которого посылали в Волынскую за помощью.
— Показывайте, где следы видели, — сказал я.
Старик сперва забормотал невнятно, потом махнул рукой, тяжело поднялся и, опираясь на чекмарь, посох по казачьи, повел нас к дальнему краю двора, туда, где плетень отделял огород с грядками.
Даже спустя время там еще угадывались следы: примятая трава, выбитая земля, отметины копыт у самого плетня.
Я уже было собрался опуститься на карачки и начать разбирать картину, но Леня опередил.
Он молча присел, потрогал землю, потом поднялся и прошел на три шага влево.
— Тут стояли, — сказал он спокойно.
— Кто? — спросил я.
— Двое верховых. Один вот сюда подъехал, почти к самому плетню. Второй чуть позади держался. У первой лошади нрав был горячий, кажись переступала часто. Видишь? Следы глубже и чаще.
Я присмотрелся и теперь уже сам увидел то, о чем говорил Греков.
— А здесь спешивались, — продолжил Ленька. — И вот отпечаток сапога с узким каблуком.
Он шагнул еще в сторону, присел.
— Малец отсюда сам не уходил, — сказал наконец. — Его либо к плетню подманили, либо подобрались тихо и выдернули прямо так.
— Ну, Леонид Саввич, — не удержался я, — все больше ты меня поражаешь. Молодец. Дальше след найдешь?
Он только плечами повел:
— Ежели дождя не будет, думаю, выведу.
Вот тут я всерьез подумал, что из Леньки и правда может получиться отличный следопыт. Надо будет все же не забыть и свести его с Захаром, а о том сначала с Березиным поговорить. А то все собираюсь, и вечно что-то другое вылезает.
След сперва пошел к речке, потом свернул в сухую ложбину. Несколько раз мы его почти теряли, но Ленька всякий раз снова находил: то по надломленному стеблю, то по сдвинутому не так камню.
— Тут коня придерживали, — говорил он.
— Тут мальчонка ногой дернул. Видишь, глина осыпалась.
Даня с Семой смотрели на него с откровенным уважением, и не мешали. Правильно и делали. Часа через полтора такого блуждания Ленька Греков вывел нас к старой заимке.
Стояла она в стороне от дороги, в низинке, прикрытая зарослями акации. Домишко покосился, сарай просел, забор почти сгнил. Но у коновязи стояли два оседланных коня. И этого уже хватало, чтобы многое понять.
Мы спешились еще в ложбине. Лошадей отвели подальше, в тень, и двинулись пешком, через бурьян.
Из трубы тянуло дымком, значит, внутри кто-то был и, скорее всего, не один. Минут через пять дверь хлопнула, и во двор вышел горец с короткой бородкой. Огляделся, постоял немного и вернулся в дом.
Я пригнулся пониже и еще с минуту смотрел на заимку.
Хутор у Карашева богатый. Самое простое объяснение, что мальца взяли ради выкупа. Но вот что меня смущало: если так, отчего они расселись здесь настолько открыто? Будто и не боялись, что казаки их быстро найдут. Либо дураки, во что я верил с трудом, либо тут есть что-то еще.
Я повернулся к своим.
— Слушайте сюда. Если там и правда двое, как по коням выходит, то одного надо брать живьем. Пущай наши умельцы потом поспрошают. Может, станет ясно, какого лешего они тут устроили.
Парни кивнули.
— Даня, Леня — обойдете справа. Подберетесь к коновязи тихо. Ваша задача, всполошить лошадей, глядишь, оба выскочат проверять.
— Добре, — шепнул Даня.
— Ружье двухствольное при тебе?
Он приподнял коуч-ган, купленный недавно в Пятигорске.
— При мне, к бою готово.
— У тебя там картечь, — напомнил я. — Разлет у нее приличный. Если поймешь, что человека надо живьем брать, бей не в него, а рядом, например в сарай, в стену, куда угодно. Испуг тоже оружие. А уж если не испугается, тогда лупи как выйдет.
Потом я перевел взгляд на Сему.
— Ты держишь задний выход. Стрелять станешь, только если иначе нельзя, и тоже постарайся не насмерть.
— Понял.
— И ухо востро держите. Если мы ошибемся, малец пострадать может враз.
Больше говорить было нечего.
Даня с Ленькой тут же растворились в бурьяне. Сема, пригибаясь, пошел кругом к сараю. Я выждал, давая им занять места, и двинулся к двери.
Солнце уже припекало, спина под рубахой намокла, но голова работала ясно. Я подошел почти вплотную, когда у коновязи дернулся и заржал конь.
Изнутри дома сразу донеслось недовольное бурчание, послышались шаги, и тут я рванул дверь.
Влетел внутрь быстро, держа револьвер наготове.
В доме было тесно, пахло дымом и немытыми телами. Сразу увидел мальчишку на лавке в дальнем углу. Руки связаны спереди, лицо бледное, глаза испуганные, но, слава Богу, цел.
Один, пошире в плечах, сидел за столом у распахнутого окна. Второй, бородатый, как раз шел к двери, видно, лошадей проверять.
— Стоять! Дом обложен со всех сторон! Кто дернется, тот живым отсюда не выйдет. Оружие бросить! — рявкнул я, направляя револьвер
