же со всей мощи пробиваю кулаком в кадык. Противник хрипит. Ему не хватает воздуха, и он задыхается. Вот сейчас точно что-то хрустнуло.
— Нет! — голосом, полным боли и несчастья, кричит мать.
Я делаю несколько шагов в сторону. Предоставляю возможность оказать помощь моему брату. Но сам не предпринимаю больше никаких действий.
Толпа безмолвствует. Все смотрят на то, как брат умирает, не имея возможности дышать.
Проходит десять секунд, двадцать, тридцать… Никто так и не ринулся помогать умирающему наследнику главы рода. Никто не имеет права вмешиваться в Божий суд. Добря́та ещё некоторое время, как рыба, выброшенная из воды, пытается извиваться на земле, хватается неполоманной рукой за горло. А потом он обмяк.
Глаза, полные ужаса и боли, застыли навсегда.
— Я не хотел этого, но это случилось! — сквозь слёзы кричу я.
Нет, я не плачу от того, что потерял брата и что собственной рукой его убил. Так я реагирую на скорбь и стенания моей матери. Однако уверен, что подобные мои слова и такой мой вид придутся по душе этим людям.
Я не бесчувственный убийца. Я лишь отстаивал своё, и так боги распорядились, что именно я выиграл этот поединок. Причём, будучи сам бойцом, я прекрасно понимал, что мой противник имел реальные шансы убить меня. Это видели многие.
Я не рассчитал. Брат, может, и был труслив, но в нужный момент собрался и использовал всё то, чему тренировался и чему учился. Или обряд на капище на него повлиял. Может и каких грибов поел, а то глаза братца были безумными.
Жрец устремился к месту нашей схватки. Я видел, как отец его грубо оттёр за свою спину. Волхв ничего не сказал, остался стоять на месте, до того чуть было не упал.
Отец шёл ко мне, глядя прямо в глаза. Я пытался понять его эмоции. Осуждает ли он меня? Хочет ли обвинить в коварстве? Но так и не понял, что именно сейчас чувствует родитель.
Думаю, что он и сам до конца не понимает, не может вычленить из урагана эмоций, которые внутри его бушуют, что именно сейчас чувствует. Кого обвиняет… Но прозвучавшие слова дали понимание, что отец принял решение ещё раньше.
— Люди! Родичи мои! Я долгое время был вам головою. Но могу ли я оставаться мудрым по отношению к вам и давать советы, если не смог воспитать любовь внутри своей семьи? Я отказываюсь быть вашим поводырём. Я призываю вас избрать нового! — с надрывом кричал отец.
Он всё ещё смотрел на меня. Наверное, именно так должны смотреть на своих детей отцы, когда чада вырастают. Более того — когда они бросают вызов родителю и выигрывают поединок. Боль, гордость, обида и радость от успехов сына… Тут хватало всего и много.
— Мы поймали лучника Сме́ла. Он признался во всём. Мой старший сын совершил ошибку, и не другой мой сын должен был покарать его, а я сам своей рукой. Таково моё слово…
А вот сейчас мне даже показалось, что отец усмехнулся. Но так болезненно, словно бы прямо сейчас его охватывает инсульт. Я даже заволновался, но других признаков приступа больше не увидел.
— Выбирать вам, но если будет возможность, я своё слово говорю в пользу сына своего, Андрея, — сказал отец.
А потом он, кривясь, всматривался в лица всех тех людей, которыми управлял ещё минуту назад и от которых сейчас отказывался.
Многие рыдали, даже мужчины не стеснялись проявлять своих эмоций. Слышались выкрики, призывающие Годя́ту не отказываться быть главой рода. Но слова прозвучали — решение было принято.
— Если Андрей берёт в жёны мою дочь Бле́ду, то я поддерживаю его всей своей семьёй! — выкрикнул мой вероятный тесть.
Вчера ближе к ночи пришли сведения из поселения извергов, уже ставших моими родичами. Я просил о том, чтобы прислали кого-нибудь с новостями, как себя чувствует Бле́да. Она всё ещё была жива.
Девушка пришла в сознание, и её даже покормили жидкой кашей. И ей не стало плохо после этого. Так что я почти уверен, что она и будет жить. А если бы я занёс какую-то инфекцию, то она уже могла бы проявлять себя.
Так что, судя по всему, если в прошлой жизни мне не удалось этого сделать, то в этой жизни в самое ближайшее время я буду жениться.
— А ты, Андрей, скажи, чего ждать нам, если выберем тебя! — выкрикнули из толпы.
И всё-таки мир жесток. Тело моего брата до сих пор лежит — никто его не убирает. И о нём словно бы все забыли. Людей интересует моя предвыборная программа. Мне есть что им сказать.
И нет, я не столько сокрушаюсь о том, что убил брата, а беспокоюсь, что я такой милосердный. Ведь мне-то жалко Добряту.
Я пытаюсь понять этих людей, и до конца так и не выходит. Ещё раньше я сокрушался о том, что могу показаться жестоким, жестокосердным, если буду хладнокровно убивать своего брата. Возможно, я всё-таки и проспал первую атаку из-за того, что не был решительным. И это несмотря на то, что я себя настраивал на смертельный бой.
Но нет. Все люди спокойны. Только будущее их волнует, а не то, что, по сути, случился государственный переворот. Произошло то, на что я надеялся, немного поняв характер своего отца, но то, что было маловероятным и должно было сойтись воедино много разных обстоятельств.
На самом деле, главы рода, действительно, сильно переживают за то, что им доверились люди. Если они где-то себя опорочили в каких-то связях, преступлениях, то они сами делают самоотвод. И куда это всё ушло со временем? Было бы так в будущем… Впрочем, для меня будущее не определено.
Глава 4
Годное-Острог.
29 августа-3 сентября 530 года
Люди смотрели, ждали ответов. Я должен был что-то сказать. Вот же… А предвыборная речь то и не готова! Значит, говорить правду? Как-то это не по-вождески, не политично. Неужели мне предстоит быть честным политиком? Дикие времена! Тут можно даже быть правдивым, ну или почти.
Я сделал пару шагов, чтобы оказаться точно по центру поляны. Состроил, как мне казалось, гордый вид. Но говорил серьезно, без фальши, честно.
— Вы хотите услышать меня? Я скажу вам, — я всё-таки пришёл в себя и решил перебить повестку убийства собственного брата. — Я скажу вам, что не соглашусь никогда отдать часть того, за что вы проливали пот и ради чего вы разбивали свои руки в кровь. Я не отдам урожай никаким степным людям. Я
